Плакальщицы ахают, услышав оскорбление, Садики и Багадур отшатываются от меня, будто сейчас в это место ударит молния.
– Жить, – Менкаура повторяет слово. Я слышу в его голосе грусть, но в основном – презрение.
И впервые я понимаю – почему я не задумалась об этом раньше? – что этот человек – мой отец.
– Жить, – он говорит еще раз. – Что ж, Рассказчица. Ты не справилась.
Я пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает между губами и легкими, и я чувствую только полость внутри. Пустоту.
Я склоняю голову, злость покидает мое тело и уходит в плиты пола.
– Да. – Я жмурюсь от боли, от необратимости смерти, от отчаяния, ведь я вновь осталась без матери. – Да. Я не справилась.
Слова просыпаются на пол, как стеклянные шарики, катясь по полу с громким эхо, как признание вины.
– Уведите ее.
Куда или к кому – не знаю и не хочу открывать глаза, чтобы не заплакать.
Меня хватают под руки, и все становится ясно.
Стражники тащат меня из комнаты.
Мне все равно.
– Она должна умереть.
Это говорит Багадур, его взгляд, острый как бритва, на моей шее.
Невероятный вид. Трое мужчин расставлены в яростной симметрии: фараон в центре на возвышении, целитель и телохранитель смотрят сверху вниз на отчаявшуюся, плачущую женщину в руках двух безразличных стражников. У стены плакальщицы с круглыми глазами сбились в кучу и шепчутся о чем-то.
Мы как будто замерли, ожидая, пока художник срисует позы, чтобы раскрасить картину позже.
Мгновение – и Менкаура жестом прогоняет меня прочь, вон.
– Заприте ее. Мне нужно подумать.
Он рассмотрит предложение Багадура казнить меня?
Холод страха в животе дает мне сил, чтобы встать на ноги.
– Вели… – Мой последний шанс протестовать.
Но Менкаура качает головой, садится на трон и отворачивается, оперевшись рукой на подлокотник и склонив на него лоб.
Стражники не ждут, когда он на них посмотрит.
Удивительно, но человек только время от времени уверен, что будет жить вечно… Иногда он понимает это, когда стоит в одиночестве в лесу на закате, и таинственный золотой покой, просвечивающий между и под ветвями деревьев, словно бы шепчет снова и снова слова, которые, как ни пытайся, не расслышать.
– Я могу идти!
Незачем тащить меня спиной вперед по коридорам дворца.
Мы разворачиваемся в тронной зале, у двойных дверей.
Я не замечаю, по каким коридорам мы идем. Темно и тихо, факелы еще не зажигали. Какая разница, куда меня ведут?
В тюрьму? Меня посадят? Подозреваю, что выбора два: помилование или казнь, третьего не дано.
Местоположение тюрьмы начинает меня волновать, когда двое стражников ведут меня вниз по каменным ступеням в почти полную темноту.
Только не вниз.
– Куда? Куда вы меня ведете? – Я сопротивляюсь, как растение, стремящееся к солнцу.
Стражник толкает меня вниз, и я не могу удержаться.
Я падаю, сильно приложившись копчиком о камень. Боль пронзает позвоночник, словно по нему провели ножом с зазубринами.
– Вставай, женщина.
– Я… не могу…
Они поднимают меня и тащат вниз.
Единственное освещение в тоннеле – вспышки перед глазами от боли.
Мы подходим к алькову, спрятанному за стеной, высотой мне по плечи. На потолке танцуют тени.
И тут стражники подхватывают меня на руки и поднимают выше и выше.
«Нет, только не это!» – в ужасе кричит моя поясница, и крик растет и добирается до легких.
– Нет!
Но я уже над их головами, задеваю верх стены, соскальзываю в бездну. Падаю.
С ужасным звуком переломанных костей приземляюсь на каменный пол.
Вою. Сжимаюсь в комок от боли. Лежу, не шевелясь.
Дыши сквозь боль. Поймай волну. Не дай ей утянуть тебя на дно.
Все еще вижу тени на потолке. Фигуры на стене пещеры.
Настоящие? Или тени? Тени или реальность? Или уже ничего реального не осталось?
Стражники ушли, уже давно, а я лежу, свернувшись, как раковина улитки, прижав колени к груди.
Дрожащий, трясущийся овал света становится ярче, а сверху над ним виднеется темная тень с двумя белыми миндалевидными глазами.
– Тебе больно.
Глаза, лицо склоняется ко мне.
Старик. В руке – масляная терракотовая лампа. Добрый взгляд.
Я молчу.
Он трогает меня за руку, проводит по волосам.
От нежного прикосновения мое самообладание улетучивается. Стон боли превращается в всхлипывание, душевная боль даже сильнее боли физической.
Он утешает меня заботливо, по-отечески.
– Давай, надо встать.
Я качаю головой.
– Я упала. Моя… моя спина…
– Да, но мы не можем позволить тебе лежать, девочка моя, иначе ты никогда не встанешь. Давай садись, вот так. Хорошо. Теперь встаем. Немножко походим.
Он прав.
Спазм проходит. Я двигаюсь.
Мы ходим короткими дистанциями, вся камера оказывается не больше шести метров в длину.
– Лучше? – Он щурится, пытаясь разглядеть мое лицо в свете лампы.
