Василий весь помрачнел, но ничего не добавил, только убрал ствол обратно в кобуру и ушел, оставив меня одного с этими людьми. Я же, не долго думая, сел на свою койку, стерев отпечаток ботинка со своей простыни, удивительно чистой во всех остальных отношений. Ни один из моих соседей не разговаривал со мной больше, до этого момента. Сейчас они снова заскучали и, вполне возможно, решили за мой счет развлечься. «Пропиской» как я понимаю, назывались какие-то издевательства над новенькими, которыми они должны либо выслужиться перед остальными, либо окончательно опозориться и превратится в очередного изгоя, над которым все и дальше будут издеваться. Ни первый путь, ни второй меня совершенно не устраивали.
– Не буду, – буркнул я, не поворачивая головы, – переживу без такого счастья.
– Это что еще такое? – возмутился мой сосед, еще сильнее пихнув меня ногой, что я тоже оставил без внимания, – Так нельзя. Сильно борзый, да? Думаешь, все тут можно, раз за тебя бригадир разок заступился? Только бригадир далеко, а я тут близко.
– Вот и тоже вали далеко, – предложил я, чувствуя, что отступать уже поздно.
– Слушай сюда, – перестав пинать меня ногой, зек поднялся и навис над моей койкой, – ты мне не нравишься. И не нравился с самого начала. Не советую меня злить и лучше сделай, что тебе сказано, пока хуже не стало.
Я смотрел ему в глаза и в душе понимал, что совершенно не чувствую страха перед этим человеком. Раньше, в прежней жизни, всегда побаивался таких людей, не способных принимать собственную жизнь без тюрьмы, живущих только тюремными правилами и от срока до срока. Они у меня всегда ассоциировались с чем-то темным и злобным, но глядя сейчас на этого человека, я видел лишь сломанную жизнь и ущербную душу, исподлобья смотрящую на мир с хорошо скрываемой завистью, которую почти было не разглядеть за накопленной злостью и жестокостью. В нем уже не осталось ничего светлого, он изуродован, наверное, еще до того, как в первый раз сел в тюрьму, а там это уродство приняло окончательную форму, дополненную тюремными привычками и стилем жизни. Мне, уже столько пережившему и привыкшему не только к виду крови, но и бессмысленного насилия, просто нечего было здесь бояться. Только какая-то часть души, еще сохранившее прежние привычки, чувствовала естественное отвращение, как к совершенно другой, непонятой и непринятой жизни. Он физически был сильнее меня, бесспорно, да и бойцом я не был Бог весть каким, но вот об одном он не знал. Когда тебя избивают несколько дней подряд, перестаешь бояться того, что тебя сейчас ударят по лицу, боль уже не ощущается так сильно и ярко. Наверное, мои палачи и сами не догадывались, что делают мне такое одолжение, хоть цена и была очень высока.
– Оставь меня в покое, – в последний раз попросил я, впрочем, отлично понимая, что и эта просьба не будет выполнена.
– Тебе крышка, парень, – зло сообщил он и тут же схватил меня за воротник, стаскивая с кровати. Рассчитывал, что буду сопротивляться, поэтом дернул так сильно, что даже ткань затрещала, но вместо этого я оттолкнулся от кровати, добавляя инерции к движению. Лаза зека широко раскрылись, но больше он сделать ничего не успел. С сухим треском, словно сломали ветку, мой лоб столкнулся с его носом. Даже мне на лицо кровь попала, а бывший заключенный с воплем отшатнулся, отбросив меня назад на кровать, зажав свободной левой рукой быстро расплывающееся кровавое пятно посреди лица. Опершись на кровать, я ногой заехал ему в живот, уложив обратно на кровать. Удар был не сильный, но это с лихвой компенсировала тяжелая подошва моего ботинка. Вскочив, я принял боевую стойку, пытаясь, как сказано в книжке по самообороне, прикрыть согнутыми руками лицо и как можно большую часть корпуса. Зек же, размазывая собственную кровь по лицу, с диким ревом вскочил с кровати, шагнув ко мне с вытянутыми руками, но получил еще один удар в лицо, снова по носу. Я даже почувствовал, как хлюпнуло под пальцами, но зек задержался лишь на секунду, я даже руку отвести не сумел, как он, навалившись всем телом, замкнул свои пальцы на моей шее. Продолжив движение, с силой ударил меня лопатками о верхнюю койку.
– Удавлю, падла! – заорал он мне прямо в лицо, брызгая слюнями и кровью,
– Сукин сын! На кого руку поднял! Я твой бог и судья, гаденыш!
Я резко поднял коленку вверх, пользуясь тем, что для опоры он широко расставил ноги, со всей силы ударив точно в промежность. Хватка сразу же ослабла, а глаза зека расширились от боли. Не раздумывая, я повторил удар, уже пытаясь попасть в уязвимое место именно суставом, как можно сильнее.
– Ублюдок! – прохрипел зек, глотая ртом воздух и с трудом фокусируя взгляд.
Схватив его за руки, я снова ударил лбом в лицо, пытаясь перехватить инициативу. В таком положении, проигрывая противнику и в весе, и в силе мышц, лучше всего было держать его на расстоянии, не давая провести очередной захват.
