— Да, мы с Ричи в школе были не разлей вода. Представляю, каким стариком я буду нынешним студентам казаться, — если, конечно, я вообще восстановиться смогу.
— Сможешь, — сказал Иэн. — Ты ж у нас чертов гений. Тот еще оболтус, конечно, но гений — этого не отнимешь.
— Я тебя провожу, — сказала Лиллиан, поднимаясь из кресла.
— Не бери в голову. Спасибо за пиво. Увидимся дома, — сказал Дональд Иэну.
— Я не задержусь.
— А я и ждать не буду, — улыбнулся Дональд. Он наклонился, поцеловал тетю и, накинув пальто и взяв шляпу, вышел в ночь.
Лиллиан опустилась в кресло и взглянула на Иэна, который застыл, так пристально вглядываясь в огонь, будто там крылся ключ к какому-то терзающему его вопросу.
— Ты же понимаешь, что рано или поздно придется оставить это в прошлом?
— Понимаю.
— Ты избавил мир от страшного зла.
— Но не смог уберечь жизни ребенка или того же бедного Джорджа Пирсона.
— Если самобичеванием заниматься вздумал, я мешать не стану, — махнула рукой тетя.
— Когда гляжу на себя, мне не совсем нравится то, что вижу.
— Если бы ты был идеальным, то никогда не нашел бы своего места в этом мире.
— Тетя Лиллиан, — внезапно спросил Иэн, — каким был мой отец на самом деле?
— Почему ты спрашиваешь? — Вопрос застал ее врасплох.
Иэн поднялся с кресла и прислонился к каминной полке.
— Той ночью, когда Дональд ушел из дома, он рассказывал мне об отце разное…
— Что ж, пожалуй, он был несколько излишне рьян.
— В чем?
— Да во всем, пожалуй. В работе, в церкви… да даже дома. Всегда был ревностным поборником порядка. Ты в этом на него похож немного.
— Вот этого-то я и боюсь.
— Ты унаследовал его пресвитерианскую истовость, но не веру.
— А правда, что он…
— Что?
Иэн стиснул кулаки, не отрывая взгляда от языков пламени:
— Намеренно причинял Дональду боль? — Молчание Лилиан было красноречивее любых слов. — Он показал мне ожог от сигареты. Сказал, что есть и другие.
— Я не знаю всех подробностей, но кое-что в твоем брате отцу очень и очень не нравилось.
— А мать делала все, чтобы его покрыть.
— Эмили с детства была скрытной — как, наверное, и твой брат. В этом он на мать похож.
— Выходит, отец был… чудовищем?
— Это Дональд так сказал?
— Дал понять.
Лиллиан уставилась в камин, прогоревший до янтарных углей.
— Кармайкл Гамильтон был разным с разными людьми. Не думаю, что хотя бы кто-то из них считал его чудовищем.
— Но он…
— Это был сложный человек, Иэн. Как и ты — как каждый из нас, так или иначе.
— Он был добр ко мне.
— Тобой он гордился. Другое дело Дональд.
— Но отчего? Мы же оба были его сыновьями!
— Жизнь несправедлива, Иэн. У родителей бывают любимчики, да и в семье нередко все складывается очень непросто.
— Дональд, он… он извращенец, тетя? — Иэн почувствовал, как краснеет от одного только слова. — За это отец его не любил?
— Ты задаешь вопрос не тому человеку. Попробуй сам поговорить об этом с братом.
— Как скажешь, тетушка, — сказал Иэн, выходя в прихожую и снимая с вешалки пальто. От одной мысли о том, чтобы поговорить с Дональдом на тему столь интимную, у него заломило во лбу.
— А хорошо оно на тебе сидит — не хуже, чем на дорогом Альфи, — сказала тетушка, одергивая воротник. — Ох, аки лев рыкающий![59] — воскликнула она, едва удержав дернувшуюся под резким порывом холодного ветра приоткрытую дверь.
На дворе был уже март. Февраль ускользнул незаметно, пока Иэн был занят совсем другими делами, уступая место надежде, весне и возрождению. Иэн поцеловал тетю и вышел на темную улицу.
Даже ночью, когда город затихал, воздух, казалось, продолжал подрагивать от накопившейся в нем за день энергии. Иэн окинул взглядом обступившие улицу дома. Скорее всего, ему никогда не узнать, какие секреты скрываются за этими древними стенами, — что ж, пора было учиться жить, не зная чего-то или закрывая на это глаза. Камни, составлявшие эти стены, были жесткими и холодными, но и основательность их, и незыблемая, как восход солнца поутру, цельность утешали и успокаивали.
Иэн запахнул пальто, думая о том, что у него будет еще немало времени, чтобы разобраться в семейных секретах, чтобы понять, какими могут стать их отношения с блудным братом. Но пока ему обо всем этом хотелось забыть. Взойдя на мост Георга Четвертого, Иэн замер у парапета, потрясенный распахнувшейся перед ним величественной панорамой Эдинбурга. Город был усеян тысячами огней, зажженных прометеевой рукой уличных лири, несущих свет в пучину северного шотландского мрака.
И куда бы ни привел его избранный путь, подумал Иэн, он до конца дней своих не покинет этот город святых и грешников, город темных закоулков и вечных противоположностей. Был в нем свой странный уют, как был и залог новых лучших свершений. Так думал он, взбираясь по лестнице, ведущей к Виктория-террас, ведущей домой.
Первое и главное спасибо хочу сказать Пейдж Уилер, моему замечательному агенту, за бескрайнюю веру в эту книгу, терпение, энергичность и горячую преданность всем своим авторам. Я глубоко благодарна Джессике Триббл за ее прекрасные редакторские советы, неизменное дружелюбие и поддержку.
