Сумерки свободы полностью

Публицистика Вячеслава Костикова стала заметным явлением общественной жизни страны на сложном этапе перестройки. Его статьи и эссе в «Огоньке», «Известиях», «Литературной газете» дали возможность читателям многое узнать из «белых пятен» советской истории.

Костиков Вячеслав Васильевич родился в Москве в 1940 году. Окончил факультет журналистики Московского университета. Многие годы работал за границей, главным образом во Франции в ЮНЕСКО. Автор повестей и романов «Наследник», «Мосты на левый берег», «Мистраль», «Вернисаж». Его последняя книга «Не будем проклинать изгнанье», вышедшая в 1990 году в издательстве «Международные отношения», — честный и волнующий рассказ о путях и судьбах русской эмиграции.

В этой подборке публикуется часть его статей, написанных специально для «Огонька» в 1990 году.

Мемуаристы интимного склада вспоминают, что Александр III, имевший, как и большинство русских деспотов, пристрастие к сапогам, заказывая себе обувку у придворного сапожника, обыкновенно просил, чтобы голенища были несколько просторней, чем того требовала нога. Не потому, что император имел тайное пристрастие к свободе, хотя бы даже и для собственной ноги. Боже упаси: в российских анналах Александр III прославился как один из самых грубых и тупых деспотов. По словам генерала П. А. Черевина, начальника личной охраны царя, сапоги заказывались с таким расчетом, чтобы в них входила плоская фляжка коньяку. Таким образом царь, побаивавшийся своей норовистой супруги, пытался обмануть ее бдительность.

«…Царица подле нас, мы сидим смирненько, играем как паиньки, — вспоминал генерал-собутыльник. — Отошла она подальше — мы переглянемся — раз, два, три! — вытащим фляжки, пососем и опять как ни в чем не бывало… И называлось это у нас „голь на выдумки хитра“». Таковы были «невинные» забавы русского двора…

Мы, впрочем, привели этот эпизодец вовсе не для того, чтобы позабавить читателей. За мелкой деталью, за нюансом истории нередко стоит куда более глубинный смысл, чем может показаться при беглом взгляде. Дело, разумеется, не в ширине голенищ, а в том, что любовь российских самодержцев к сапогам отражала определенный психологический уклад не только властелинов, но и самой власти. Склонность таких свирепых российских монархов, как Павел, Николай I, Александр III, к фрунту, плац-параду, шпицрутенам была лишь внешним отражением той пруссаческой цивилизации, «цивилизации сапог», которую они олицетворяли. За склонностью Александра III к голенищам проглядывала политическая реакция с ее непременными атрибутами — порками, застенками, казнями.

Пристрастие Сталина, Троцкого и их ближайшего окружения к сапогам тоже не случайно — оно выявляло тягу к определенному идеалу общественного устройства — не к гражданскому обществу, к которому мы теперь стремимся, а к обществу, построенному по военному регламенту. За сталинскими сапогами, за сапожником Кагановичем, за «шаркающей кавалерийской походкой» приближенных военачальников вставали траншеи и рвы, в которые сваливали оказавшихся непригодными к цивилизации «военного коммунизма» гражданских лиц, людей в штиблетах, в лаптях, в ботинках — тех, для кого профессией был свободный труд, а не казарма.