За столом тоже спорили о войне.
— Они воюют за свою территориальную целостность, а мы — за какой-то мифический русский мир, — рассуждал рыночник и либерал Глеб Румянцев. — Я не верю ни в какую дружбу народов, особенно на нашем участке суши. Нас нигде не любят, нигде не ждут. Лезем в чужой огород, а когда бьют по морде, поднимаем крик о правах мирного населения.
— Допустим, крик о правах населения всегда значил ничего, — бубнил из-под вечно сгорбленного плеча номинальный директор. — Эту аларму поднимают со времен завоевания гроба Господня.
Феликс сидел развалившись, нагло поглядывал на Георгия, облизывая с пальцев сметану.
— Украина, гей-браки, сколько можно все это мусолить? У нас своих проблем хватает. По мне, так хоть бы они все перебили друг друга. За свою дурость надо платить.
Собаки носились вокруг стола. Алена время от времени ловила их и целовала в морды, бросала куски ветчины в розовые пасти.
— Люди не умеют любить. Только собаки, — жаловалась она Георгию.
Володя задумчиво жевал, брезгливо осматривая каждый кусок и время от времени впиваясь глазами в Игоря, словно хотел пригвоздить, как бабочку, иголкой. Игорь сидел с прямой спиной и опущенными ресницами. Георгий подмигивал Алене, смеялся над шутками, сам отпускал иронические замечания, но икра не лезла в горло, ледяная водка обжигала.
— А блины-то хороши! Как на поминках, — забавлял хозяина Семенков.
— Масленица и есть поминки, праздник почитания предков, — пояснил образованный пиарщик Володи.
— Все это насчет плодородия. Мертвые лежат в земле и могут способствовать богатому урожаю.
Алена шумно вздохнула:
— Испортили праздник. Блин — символ солнца. А теперь каких-то мертвых кормить.
— Говорят тебе, плодородие! — грубо перебил жену Феликс.
— Совершенно верно, — кивнул пиарщик. — На Масленицу были игрища парней и девок, целовальный обряд. Когда дочку или жену хозяина могли целовать все гости.
— Пусть меня целуют все гости, особенно некоторые, — заскулил Семенков, раскисший от жирной еды и водки. — Я превращусь из жабы в принцессу!
Глеб Румянцев, презиравший Семенкова избыточно и демонстративно, поморщился:
— Может, тебе лучше поступить карликом в цирк?
На другом конце стола шел нескончаемый разговор о деньгах.
— Когда таки рухнет этот проклятый доллар? — жаловался кособокий директор. — Мне десять лет обещают, я вкладываю свои деньги в рубли и жду краха американской экономики. Когда уже это случится?
Расслышав реплику, Володя проговорил:
— Ты будешь ныть про доллар, даже когда труба Гавриила выдавит тебя из задницы гигантской улитки.
За столом на секунду повисло молчание, только Семенков затрясся в приступе шакальего смеха:
— Ха-ха, гигантская улитка! Мы все в заднице гигантской улитки! Ха-ха! Хозяин деспотирует, как фараон Хеопс!
Официанты подносили новые блюда и тарелки, но есть уже никому не хотелось.
— Психичка, выпей воды! — крикнула Алена Семенкову, который продолжал сотрясаться от пьяного смеха. Она поднялась из-за стола, роняя на пол салфетку, опрокидывая стул. Пошатываясь, обняла сидящего Георгия:
— А мы с Жорой по коньячку… По коню, по коньячишку… Дальше в лес, шире ноги. Пойдем, родной?
Володя поднялся вслед за сестрой. Он снова бесцеремонно уставился на Игоря.
— Мне сказали, у вас гулянья? Снежная крепость? Я тоже поеду.
Сгущались сумерки, от дальних сараев тянуло костром. Снег, схваченный морозом, поблескивал алмазными гранями. Подали к крыльцу запряженные тройкой, укрытые коврами и меховыми шкурами сани. Полудевочка в сафьяновых сапожках, в белой норковой шубке и в расшитом жемчугом кокошнике вышла на крыльцо вместе с Владимиром Львовичем. «Как Федька Басманов», — подумал Георгий, хотя миловидное личико ничем не напоминало размалеванную маску. Он сам не понимал, почему существо это, безгласное и ласковое, как одомашненный зверек, вызывает у него такую неприязнь.
Пьяная толпа ряженых окружила хозяина, выплясывая перед ним, выкрикивая частушки. Игорь инстинктивно прижался к Георгию. Тот не смог удержаться от желчной иронии:
— Ну что, посмотрел на золотые унитазы?
Парень вскинул подбородок:
— Тут обычные.
— Золотой унитаз у Вовки в спальне! — крикнула Алена.
Подъехали два лимузина, обвитые гирляндами лампочек, к ним бросились гогочущие ряженые.
— Пустите старика Похабыча! — лез вперед Семенков. — Можно мне с Игорьком, можно мне?!
— Тебе в психиатрию, — несильно оттолкнула его Алена. Шут упал и покатился по ступеням, теряя бубен и парик, веселя хозяев и гостей.
Не глядя на упавшего, Володя прошел к саням. На ходу велел услужающему Герману:
— Освободи два места.
Щеголевато, с разворотом подъехал на снегоходе Феликс Курышев. В мотоциклетном шлеме, в куртке из питона, в ковбойских сапогах, он был похож на сутенера из комикса про инопланетное будущее.
— Георгий! — выкликнул он. — Прокатимся?
От лошадей тянуло деревенским теплым паром. Георгий обернулся — Игорь был уже возле саней. Володя подал ему руку, и мальчик, не оглядываясь, легко запрыгнул на подножку, уселся на крытую ковром скамейку. Кучер бросил им в ноги медвежью полость.
