Во время чтения корректуры этого издания я познакомился с книгой «Разум во Вселенной» Макгоуэна и Ордуэйя. Они полагают, что создание «разумных автоматов» является закономерностью развития всех биологических цивилизаций Космоса. На Земле же этому будет благоприятствовать антагонистическая ситуация, поскольку сторона, которая подчинится управлению стратегической машины, обретет преимущество над противником. Начатое в сфере вооружений и перенесенное в эту новую область соперничество должно привести к объединению, так как на высокой ступени уже автономной, то есть планируемой и управляемой этими машинами, эволюции людей они убедятся в том, что сотрудничать полезнее, чем укреплять антагонизм. Это должно открыть эпоху всеобщего благоденствия, за которое биологическим существам придется расплачиваться значительной потерей личных свобод. Через некоторое время автомат-правитель, установив в конце концов контакт с подобными же правителями других планет, покидает своих подданных, дабы отправиться в «лучшие края» Космоса. Осиротевшее биологическое общество строит себе очередной автомат, и этот цикл многократно повторяется. Его начало в понимании авторов не лишено признаков «правдоподобия», чего нельзя уже сказать о следующих этапах (благоденствия под властью машины и ее «исхода» в Космос). Миграции электронных экс-правителей по Галактике являются вымыслом чистейшей воды. Правление автоматов носит, согласно этим авторам, черты «просвещеннейшего абсолютизма», объединяющего интересы обеих сторон. Ведь механический Разум, будучи рациональным, «во всем разбирается лучше, чем люди», а поэтому управляет поведением людей также и ради их блага, поскольку оно совпадает с его собственным. Это идеальное совпадение интересов представляется сомнительным, о чем мы уже не раз упоминали, к тому же управление людьми, рациональное на 100 процентов, является занятием рискованным и неблагодарным. В «First and Last Men» («Первые и последние люди») Стейплдон, рассказав об ослепительном начале и катаклитическом конце правления «Великих мозгов», проявил себя, пожалуй, более проницательным знатоком психосоциологии. Хотя авторы об этом не упоминают, их фантастическая версия социальной эволюции представляет собой еще один вариант ответа на вопрос о причинах «Silentium Universi» (молчания Вселенной). Ведь биологическое общество (это уже мой вывод) без ведома своего Правителя не могло бы установить контакт с Другими. Правитель же может оказаться незаинтересованным в контакте с цивилизациями «низшего», то есть биологического уровня, ибо полученная ими информация, пожалуй, отбила бы у них охоту к продолжению кибернетических работ. Поэтому Правитель может применять информационную технику, которую цивилизация, подобная нашей, обнаружить не в силах. Однако вся эта гипотеза подразумевает детерминизированую «одноколейность» развития с привкусом прямо-таки сказочного упрощения. В ней больше элементов из области научной фантастики, чем трезвого предвидения.
Двадцать лет — изрядный отрезок времени в жизни человека и немалый срок в жизни книги, в особенности книги, посвященной будущему, ибо, как известно, ничто не стареет так быстро, как будущее. Эту его неприятную особенность с особой остротой ощущают футурологи. Подобно тому, как царь Мидас превращал в золото все, к чему прикасался, футурология не попадала ни в одну цель, которую себе намечала. Правда, возникали новые прогнозы, мало известные широкой общественности, но их авторы размышляли над своими давними предсказаниями. Тем самым футурология во вред самой себе подняла вопрос о своей научности, так как науку принято оценивать по тому, насколько ее предсказания согласуются с фактами, а ее силу — по способности учиться на допущенных ошибках.
Я возвращаюсь к «Сумме» не для того, чтобы перечислить содержащиеся в ней удачные догадки, а для того, чтобы подчеркнуть то, что считаю в ней самым важным. Правда, я мог бы привести в подтверждение своего приоритета сопоставление различных дат. Например, я мог бы сообщить, что когда Марвин Минский признал реальным явление «дальнего присутствия человека» и назвал его «телепрезенс», в моей книге это явление называлось «телетаксия», он должен был бы отступить вспять во времени еще дальше, поскольку о «телевизитах» я писал еще в 1951 г. Я мог бы сопоставить дату публикации «Эгоистичного гена» Р. Доукинса с датой выхода моего «Голема»: и в том, и в другом произведении традиционно установившееся отношение между записями наследственности и живыми существами надлежит обратить; примеров такого рода приоритета можно было бы привести гораздо больше, но речь идет не о том.
