Дамаскин упоминает три вида слов, когда говорит, что «словом» называется «естественное движение ума, посредством которого он движется, разумеет, мыслит в сиянии света», и это есть первый вид слова. «Еще слово есть не то, что произносится голосом, а то, что звучит в сердце», и это есть второй вид слова. «Еще слово есть ангел», или вестник «разума», и это есть третий вид слова[509]. Слово также употребляется четвертым способом, фигуративно, как указание на то, что обозначено словом или вызвано его воздействием, и в этом смысле мы говорим «таково мое слово» или «таков приказ монарха», подразумевая некое действие, обозначенное словом через утверждение или приказание.
Далее, по отношению к Богу слово понимается строго как обозначение понятия ума. Поэтому Августин говорит: «Тот, кто разумеет слово не только прежде его звучания, но и прежде того, как мысль облачит его воображаемым звуком, способен увидеть сходство со Словом, о Котором сказано: в начале было Слово»[510]. Представление же в душе само в силу своей природы должно получать начало от чего-то другого, а именно, от знания того, кто дает начало. Поэтому «Слово», каковой термин мы употребляем строго по отношению к Богу, обозначает нечто, что происходит от другого, а это входит в природу наименований лиц в Боге, коль скоро божественные Лица различаются между собой по происхождению (27,3,4,5). Поэтому термин «Слово», поскольку мы употребляем этот термин строго по отношению к Богу, следует понимать не в сущностном смысле, а как обозначение Лица.
Ответ на возражение 1. Ариане, которые [здесь] следовали за Оригеном, утверждали, что Сын отличается от Отца по субстанции. Поэтому они стремились доказать, что когда Сын Божий называется Словом, это не следует понимать в строгом смысле; [это делалось ими] для того, чтобы идея Слова, которое происходит [от Отца], не принудила бы их признать, что Сын Божий той же субстанции, что и Отец. Ибо внутреннее слово рождается таким образом втом, кто высказывает его, что остается внутри него. Но даже если предположить, что «Слово» сказывается о Боге метафорически, все же мы должны признать Слово в строгом смысле, ибо если нечто называется словом метафорически, то это потому, что либо оно проявляет что-либо как слово, либо оно проявляется через слово. Если оно проявляется через слово, то должно существовать слово, через которое оно проявляется. Если же оно называется словом, поскольку проявляет нечто вовне, тогда то, что оно проявляет, не может называться словом, если только само не служит обозначением внутреннего представления в душе, которое может быть проявлено посредством внешних знаков. Поэтому, хотя «Слово» может иногда сказываться о Боге метафорически, тем не менее мы должны также допустить, что «Слово» может сказываться и в собственном смысле, то есть в смысле Лица.
Ответ на возражение 2. Ничто из относящегося к уму не может сказываться о Боге в смысле лица, кроме слова, так как только «слово» обозначает то, что проистекает из другого. Ибо то, что формирует ум, постигая мыслью, и есть слово. Далее, ум как таковой актуализируется посредством умопостигаемых форм; разумение в свою очередь относится к актуальному уму как существование к актуальному бытию, поскольку акт разумения не суть акт, выходящий вовне мыслящего действователя, но – акт, пребывающий в действователе. Поэтому, когда мы говорим, что слово есть знание, понятие знания не подразумевает акт познающего ума или какое-либо из его состояний, а обозначает то, что ум постигает в [ходе] познания. Потому-то Августин и говорит, что Слово есть «рожденная мудрость», ибо Оно есть не что иное, как Сама Мудрость, и Оно также может быть названо «рожденным знанием»[511]. Отсюда становится ясно, каким образом «сказывать» в Боге означает «видеть мыслью», поскольку Слово зачинается взором божественной мысли. Однако термин «мысль» не вполне уместен по отношению к Слову Божьему Так, Августин говорит: «Потому-то мы и говорим о Слове Божием, а не о Мысли Божией, дабы не возникало представление о чем-то непостоянном в Боге, то принимающем форму Слова, то отбрасывающем форму и пребывающем в открытости и, так сказать, бесформенности»[512]. Ведь мысль, собственно говоря, есть поиск истины, а это не имеет места в Боге. Когда же ум принимает форму истины, он не мыслит, но пребывает в совершенном созерцании истины. Поэтому Ансельм употребляет [слово] «мысль» в несобственном смысле как «созерцание»[513].