Ответ на возражение 1. Человеку наказано делать то, что принадлежит акту свободной воли, постольку, поскольку этот акт необходим для того, чтобы человек восстал из греха. Поэтому сказанное: «Воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос», нам следует понимать не так, что будто бы полное восстание из греха предшествует просвещению благодати, но так, что когда человек посредством своей подвигнутой Богом свободной воли стремится восстать из греха, он обретает свет оправдывающей его благодати.
Ответ на возражение 2. Естественный разум не является достаточным началом для того здоровья, которое присутствует в человеке через оправдание благодатью. Таким началом является могущая быть отнятая по причине греха благодать. Следовательно, человек не способен восстать [из греха] самостоятельно и нуждается для этого в свете благодати, который необходимо пролить на него вновь подобно тому, как для восстановления [к жизни] мертвого тела в него необходимо должна быть всеяна душа.
Ответ на возражение 3. Когда природа совершенна, она способна самостоятельно возвратиться к приличествующему и адекватному ей состоянию, но к тому, что превосходит её меру, она не может быть восстановлена без помощи извне. И коль скоро человеческая природа, будучи погублена актом греха, как уже было сказано (85), подвергалась порче и утратила свое совершенство, то она более не способна самостоятельно возвратиться к своему естественному благу, и уж тем более она не может без помощи извне перейти к сверхъестественному благу праведности.
С восьмым [положением дело] обстоит следующим образом.
Возражение 1. Кажется, что человек может избегнуть греха без благодати. В самом деле, как говорит Августин, «никто не согрешает в том, что для него неизбежно»[243]. Таким образом, если бы человек в [состоянии] смертного греха не мог избегнуть греха, то из этого можно было бы заключить, что он, согрешая, не грешит, каковой вывод представляется невозможным.
Возражение 2. Далее, люди наказываются для того, чтобы впредь они не грешили. Таким образом, если бы человек в [состоянии] смертного греха не мог избегнуть греха, то его наказание, похоже, было бы лишено всякого смысла, каковой вывод представляется нелепым.
Возражение 3. Далее, [в Писании] сказано: «Пред человеком – жизнь и смерть, добро и зло, и чего он пожелает – то и дастся ему»[244] (Сир. 15:17). Но грех не лишает человека его человечества. Следовательно, [и в состоянии греха] за ним сохраняется право выбора между добром и злом, и потому человек может избегнуть греха без благодати.
Этому противоречат следующие слова Августина: «Тех, кто отрицает необходимость молитвенно просить: «Не введи нас в искушение» (а отрицают это утверждающие то, что для спасения человеку нет нужды во вспомоществовании со стороны благодати Божией, но что человеческой воле достаточно одного только дара Закона), тех, говорю, без сомнения не должно слушать, но должно предавать анафеме на всех языках»[245].
Отвечаю: о человеке можно говорить двояко: во-первых, [как о находящемся] в состоянии совершенной природы; во-вторых, [как о находящемся] в состоянии подвергшейся порче природы. Так вот, в состоянии совершенной природы человек мог бы избегнуть как смертного, так и простительного греха без навыка к благодати; в самом деле, коль скоро грех есть не что иное, как отклонение оттого, что соответствует нашей природе, то в состоянии совершенной природы человек мог бы его избегнуть. Однако без помощи Божией он не смог бы сохранить себя в благе, поскольку без нее даже его [совершенная] природа обратилась бы в ничто.
А вот в состоянии подвергшейся порче природы человеку для того, чтобы полностью воздержаться от греха, необходима исцеляющая его природу благодать. И в нынешней нашей жизни такое исцеление прописывается в уме, в то время как телесное пожелание остается не восстановленным. Поэтому апостол говорит о восстановленном человеке так: «Тот же самый, я умом моим служу Закону Божию, а плотью – закону греха» (Рим. 7:25). И в этом состоянии человек может воздержаться от любого смертного греха, который, как было показано выше (74, 5), берет свое начало в его разуме, но не может воздержаться от любого простительного греха вследствие порчи его низменных стремлений чувственности. В самом деле, как уже было сказано (74, 3), человек способен подавить каждое из [своих неупорядоченных] движений по отдельности (ибо они не только греховны, но и произвольны, а его разум, желая избежать таких движений, всегда находится начеку), но не все разом, поскольку пока он противится одному, всегда может возникнуть другое.
