- Войдите! - крикнула я охрипшим с бодуна голосом. Не буду скрывать, всю неделю я пила со страдальческой сосредоточенностью, не отвлекаясь на пустяки.
Это как раз Витя оказался. Только повел он себя странно: не вломился с обычной своей непринужденностью хозяина вселенной, а застрял на пороге, обернулся и окинул коридор встревоженным взором.
- Что случилось? - спросила я. - Проходи, присаживайся.
- Я пришел к тебе с проблемой, - заявил Витя, тяжко падая в кресло.
- Хорошо, что не с приветом.
- Чего?
- Стихи такие есть: "Я пришел к тебе с приветом"... Расслабься. Шучу я.
- А мне вот не до шуток, - огрызнулся Витя.
- Ты не дергайся, а обрисуй свою беду конкретно. Я помогу, ты же знаешь.
- В том-то и дело, что беда не моя.
- А чья?
- Понимаешь, ты женщина крутая, авторитеты тебя уважают...
- Ну-ну, Витя, - обрываю я его нетерпеливо, - это ты, положим, загнул. Ты разогни и ближе к теме излагай.
- Есть у меня один как бы друг...
- "Как бы" или друг?
- Ну друг... Мы раньше работали вместе. Он для меня очень много сделал чего хорошего... Так вот, мне стало известно, что его собираются грохнуть...
- Витя, ты взрослый мужик. Что за сказки ты мне чертишь? Какой друг, кто таков, откуда, звать как? Кто тебе инфу слил?
- Димой звать. Дима Голицын. А инфу не сливал никто, сам вчера услышал случайно.
- Где услышал?
- В сауне нашей парились, вот там Михалыч и сболтнул.
- Ну-ну. Птица Говорун, блин... Так и чего же ты хочешь, Витя?
- Предотвратить, ясен пень. Я понимаю, что он тебе никто и звать никак, но... Помоги. А я в долгу не останусь. Буду тебе воду мыть и ноги пить...
Однако. Он действительно взволнован: даже не заметил, как оговорился.
- Хорошо. Я помогу. Дыши ровно, Витя, все будет правильно...
Через пятнадцать минут я веду задушевную беседу со своим заместителем.
- Жизнь - это такая штука, Ника Евгеньевна, - разглагольствует он, благодушно скалясь, - к ней надо походить как-то сбоку...
Нить беседы мною уже утрачена давно, я и не пытаюсь вникнуть в смысл его слов. Я просто подхожу к сейфу, набираю код и открываю бронированную дверь.
- Здесь примерно пятьсот тысяч баксов, - замечаю я небрежно.
Михалыч изумляется и делает бровь птичкой.
- Я знаю, сколько там.
- Это все может стать твоим. Здесь и сейчас. Без расписок и обязательств.
- В самом деле? А что взамен? Объяснитесь, Ника Евгеньевна.
- Охотно.
И я объясняю, что, собственно, мне от него нужно.
Михалыч впадает в угрюмую задумчивость, барабанит по столу пальцами, сверкая перстнями. Он прекрасно понимает, что за излишнюю разговорчивость могут запросто и башку свинтить, но я играю наверняка.
И я выигрываю, конечно, но, кажется, это пиррова победа... Я гляжу на часы. Остается тринадцать минут с копейками. Мне никак не успеть. И я набираю на мобиле тринадцатизначный секретный номер Пана. Мы условились, что звонить по нему я буду только в случае крайней, прямо-таки смертельной необходимости.
- Алло, Пан, - выстреливаю я без предисловий, - я не спрашивала тебя: я умею летать?
- А почему ты спрашиваешь об этом меня? - отзывается труба спокойнейшим голосом. - Ты себя спроси.
Но времени на расспросы самой себя у меня уже не остается. Я разбегаюсь и черной свечкой ухожу с подоконника в ослепительную прорубь небес.
Ответ оказался положительным. По-видимому, умею. В конце концов, падать умеют все, для такого умения много ума не требуется. А что есть полет как ни управляемое падение?
В начале мне было трудно ориентироваться, и дыхание прерывалось и рвалось, как паутина. Москва с высоты птичьего помёта виделась мне не ясно, сквозь туман навернувшихся слёз. Я проплыла над зеленой лужицей Лужников, заложила вираж над шахматным тортом Кремля, и, выровнявшись, пошла над синей аортой Москвы-реки. Вот, наконец, подо мной рафинадные кубики спальных районов, голицынская шестнадцатиэтажка, и метрах в пятидесяти от его подъезда что-то загадочно поблескивает в кустах. Нет, это не оптический обман, это оптический прицел. И Голицын выходит из подъезда. Мне даже кажется, что я вижу его знаменитую, замечательную улыбку Дениса Давыдова...
Палец киллера уже лег на спусковой крючок, когда я, рухнув на него сверху лезвием гильотины, вцепилась в его воротник и взмыла ввысь, унося собой тело, как коршун, когтящий цыпленка.
Киллер успел все-таки выстрелить, но пуля ушла вверх, и Голицына не задела. Бездыханное, сломленное шоком тело я оставила в зарослях в лесопарковой полосе. Даже если он и очухается, лучшим выходом для него станет суицид.
Но оставался еще заказчик в офисе на Рублёвском шоссе, и мне предстояло сыграть с ним в детскую игру "шпагоглотатель". Впрочем, об этом мне писать не хочется, тем более что пребывание моё в Москве сделалось достаточно...
* * *
На этом обрывались записки сумасшедшей охотницы.
