– Они относятся к последним дням твоего пребывания у красных. Неизвестно, чем ты занимался до этого и как вообще попал к лесным бандитам, так что до нашей окончательной победы тебе придется посидеть в штрафлаге. Верь, победа не за горами. Мы размозжим голову этим буржуазным плутократам и озверевшим от запаха крови большевикам.
Я вскочил.
– Так точно, господин оберштурмфюрер! – и вскинул искалеченную руку. – Хайль Гитлер!
Знаешь, что спасло меня от лагеря?
Мы с Питером, как по команде, одновременно отрицательно покачали головами.
– Обыкновенное чудо, – ответил старикан. – Шнапс в бутылке остался?
– Есть немного. Не хватит, откроем еще одну, – ответил я.
– Нет, этого достаточно. Никакого количества шнапса не хватит, чтобы вернуть Таню. Благодаря ей я не только остался жив, но и вышел на свободу. Правда, с волчьим билетом, без права менять место жительства.
После короткого всхлипа он повторил:
– Она спасла мне жизнь. Стоило русским танкам появиться в окрестностях Познани, меня бы как подозрительное лицо тут же кокнули. В штрафлаге от таких избавлялись в первую очередь.
Затем он решительно ткнул указательным пальцем в сторону Петьки.
– Только благодаря Татьяне я поддался на уговоры твоего отца и этого проныры Закруткина! Они взяли меня за горло. Я не мог изменить ее памяти. Впрочем, что это мы все о демонах да о демонах.
Наливай!
Мы не чокаясь выпили за незабвенную. Вместо тоста Густав Карлович провозгласил:
– Она все вынесла, она из могилы спасла мне жизнь. Она…
Старикан зарыдал.
Мы затаили дыхание.
Кризис продолжался недолго. Ветеран обороны Витебска сумел наконец справиться с нервами. Поставив рюмку на стол, он продолжил:
– В архивах нашлось досье сорок третьего года. Фельджандармерия в конце концов вышла на Таню. Не буду рассказывать, что ей пришлось испытать, однако даже под пытками она твердила одно и то же – Крайзе ни в чем не виноват, о служебных делах не распространялся, сведения о маршрутах карательных акций она получала в канцелярии. Верили ей или нет, не важно. В любом случае ее показания невозможно было опровергнуть.
Дело закрыли, меня выкинули на улицу с «голубым свидетельством»[30]. Местом жительства определили родной Бранденбург. Езжай, обер-гренадер Крайзе, и подыхай в родном Бранденбурге с голода.
В Ленине я узнал о смерти родителей. Надел отца прихватил ортсбауэрнфюрер, глава местного отделения «кормильцев рейха». Чтобы избавиться от внезапно ожившего наследника, он выхлопотал у ортскомиссара разрешение, которое позволило мне временно перебраться в Берлин к тете Марте. Возможно, она согласится приютить племянника-инвалида.
Петр наложил резолюцию.
– Может, хватит на сегодня, Густав? Завтра встать не сможешь, а мне еще везти тебя в Красногорск.
Потом он обратился ко мне:
– Поедешь с нами?
– Нет, мне надо все записать, чтобы ничего не пропало.
– Правильно, дружище, – одобрил Густав Карлович. – Дело прежде всего. Кстати, могу подсказать насчет дополнительных материалов. Я тут пораскинул мозгами… ты действовал в верном направлении. Закруткин и я после войны, вплоть до посадки Трущева, писали отчеты. Они должны сохраниться, пусть даже в копии, пусть даже в разобщенном и неполном виде. У Трущева ничего не могло пропасть. Прикинь, где он мог спрятать их?
– Я на даче все обыскал. Даже в подвал лазил. Вляпался там…
– Вляпался, это хорошо, – кивнул Крайзе. – И что там в подвале?
– Гниль какая-то. Разобранные шкафы, в углу книги, подшивки старых газет.
– Какие книги?
– Всякие. Художественная литература, но мало, в основном классики.
– Какие классики?
– Марксизма-ленинизма.
– Ты к классикам обращался?
– То есть?!
– Надо было начать с классиков, дружище. Вот что я посоветую – когда трудно, когда подступает отчаяние, обращайся к классикам. Они не подведут, они подскажут.
Я подозрительно уставился на Крайзе – не издевается ли он?
Вроде нет… Он же презирает иронию. Как же тогда относиться к его словам вновь погрузиться в подвальный мрак и обратиться за советом к основателям самого светлого в мире учения?
Классики не подвели.
Просматривая один из последних томов собрания сочинений Ленина, где была помещена переписка с родными, я наткнулся на странный комментарий на полях. Относился он к письму, отправленному 2 марта 1901 года из Праги в мой родной Подольск. Адресовалось письмо Марии Александровне Ульяновой – матери основоположника:
«…
Пометка, бесспорно сделанная рукой Трущева, гласила:
