Это было очень не вовремя, особенно если принять во внимание, каких усилий нам с Первым стоило спасти его во время представления в берлинском Бургтеатре.
Военное министерство, куда мы добрались, минуя несколько воинских застав, за эти несколько часов успело превратиться в сумасшедший дом.
Мы обратились к дежурному офицеру. Молоденький обер-лейтенант был явно не в себе. Он отвечал невпопад, постоянно чему-то тайно улыбался. Добиться у него толкового ответа, зачем нас вызвали и кому следует представиться, так и не удалось. Он заявил, что о нашем прибытии ему ничего не известно и сослался на распоряжение, обязывающее его выполнять приказания генерала Ольбрихта, заменившего Фромма. Понизив голос, дежурный ни с того ни с сего сообщил, что генерал-полковник Фромм арестован. Кто его заменил, ему не сообщили, так что «вы уж сами, господа…».
Мы переглянулись. Самый старший из нас, майор Радке, не удержался и стволом пистолета по-крестьянски почесал затылок.
Затем мы все трое, словно по команде, спрятали оружие.
– Что известно о фюрере? – неожиданно поинтересовался Радке.
Обер-лейтенант неожиданно обрадовался.
– Фюреру крышка! Об этом объявил полковник Штауффенберг.
Это была единственная новость, в которой он не сомневался. Усугубляя вину, он с неожиданным восторгом начал делиться с нами последними новостями. По его словам, только что вернувшийся из «Волчьего логова» полковник Штауффенберг публично подтвердил известие о смерти фюрера. Тут же в министерство пожаловали фельдмаршал фон Витцлебен и генерал-полковник Бек. Они приняли на себя руководство операцией «Валькирия». Теперь они совещаются наверху.
Радке поинтересовался:
– Разве смерть фюрера – это так весело, обер-лейтенант?..
Тот сразу сник.
– Что вы хотите от меня?! – раздраженно пожаловался он. – Что можно понять в этой неразберихе? Ольбрихт, ссылаясь на Штауффенберга, приказал командиру охранного батальона, майору Ремеру занять центр Берлина. Прошло три часа, а от Ремера ни слуху ни духу. По слухам, он якобы успел переметнуться к Геббельсу.
Мне до боли стало жалко этого мальчишку. Он был молод и глуп. Эти слова могли стоить ему головы.
Радке нахмурился, глянул на меня, на прибывшего с нами лейтенанта. Я также взглядом намекнул, что нам надо поскорее убираться отсюда.
Но как быть с приказом?
– К кому нам обратиться за разъяснениями? – спросил Радке.
Дежурный офицер пожал плечами.
Мы, трое, быстро нашли общий язык. Знакомы были шапочно, встречались в коридорах, но когда наступил трудный момент и нам потребовалось принять судьбоносное решение, не сговариваясь пришли к согласию. Его выразил Радке, заявивший – как бы нам не переусердствовать, господа!
Он же предложил подождать «развития ситуации» у своего друга в общем отделе на третьем этаже. Уже на лестнице майор позволил себе процедить сквозь зубы – если батальоны, завидев Геббельса, тут же перебегают на его сторону, то у Ольбрихта лучше не появляться. Понадобимся – вызовут, а если не вызовут, тоже неплохо.
С этим было трудно спорить.
На лестнице мы столкнулись с генерал-полковником Гёпнером – вытянулись, отдали честь.
Тот даже не посмотрел в нашу сторону.
Лейтенант удивился:
– Чем они тут занимаются? Они окончательно забыли о долге и присяге?
Я ответил:
– Главное, нам бы не забыть…
Это замечание окончательно сплотило нас – Радке одобрительно глянул на меня, лейтенант энергично кивнул, и мы отправились на поиски коллег, которые помнили о клятве, данной фюреру».
– Выбор оказался правильным, дружище. Я нутром чувствовал – этот путч ни к чему хорошему не приведет. Все было настолько сумбурно организовано, что оставалось только недоумевать.
Удача отвернулась от заговорщиков.
Барон на мгновение задумался – видно, его мысли прочно увязли в тех далеких событиях. Однако, как оказалось, его куда больше интересовала чистота стиля и образность выражений, поэтому он уточнил:
– …скорее им было не по пути с удачей. Это убедительнее и зримее, не так ли, соавтор?
Я машинально кивнул. Странно было отвлекаться на подобные стилистические уточнения, когда слово берет сама история. Ей, в общем-то, плевать на любовь к изысканным выражениям, которой страдал барон. Я готов был поддержать историю. Опыт написания многочисленных мемуаров подсказывал – в устах победителя хороши любые высказывания, а к неудачникам можно без разбора клеить всякие ругательства и оскорбления, однако подобное пренебрежение никак не устраивало Алекса-Еско, поэтому он выразился «образно» и «омко»:
«…все сгубила преступная нерешительность».
«…покрытый гарью, в обгорелом и разодранном мундире, с выжженными волосами, Адольф Гитлер, опираясь на Кейтеля, самостоятельно выбрался из разрушенного барака.
