Не ожидая вопроса, мать рассказала, что Варвара Лаврентьевна попросила по старой привычке покухарничать. Гостей названо много. Не дай бог, что не понравится из кушаний или сладостей. Конфуз получится. Варвара будто в чем-то оправдывалась перед сыном. Это неожиданно насторожило Сергея.
— По какому случаю, мама, праздник-то у них?
Варвара взглянула на Сергея и тут же отвела глаза. Сергей это заметил.
— Не слыхал разве? — спросила Варвара.
— Нет, — хрипло сказал Сергей. Волнение перехватило горло.
— Свадьбу справляют.
Произнесенная матерью фраза показалась настолько лишенной привычного смысла, что Сергей переспросил:
— Свадьбу?
— Асенька замуж выходит…
— Ася! Замуж?
Два эти слова, поставленные рядом, звучали несовместимо, кощунственно, чудовищно. Его охватил ужас: Ася потеряна навсегда. И самое страшное — сознание, что виновен он сам!
Разве обманешь материнское сердце? Варвара поняла, чего стоят сыну внешнее спокойствие, похожая на гримасу деланная улыбка и сказанное с усилием:
— Что ж. Как говорится: совет им да любовь!
Хотелось броситься к матери, прижаться, как в детстве, когда в ее теплых и ласковых объятиях находил защиту от ребячьих несчастий.
И шершавой, натруженной ладонью она осторожно коснулась глаз Сергея, словно смахивая невидимые слезы. Потом, погладив щеку сына, тихо сказала:
— Ничего, серенький. Переможется.
Сергей благодарно взглянул на мать и, повернувшись, ушел.
Сапожная мастерская Павла Петровича Тимофеева успела завоевать солидную репутацию. Одно то, что в ней ставили подошвы из крепкой спиртовой кожи и не драли втридорога, привлекало широкую клиентуру. Степенный хозяин и его помощник Лешка, немой, болезненный паренек, работали легко и споро. По всему видать, мастера своего дела.
В мастерскую, находившуюся в полуподвале каменного дома, вели крутые выщербленные ступени. Изнутри, на дверях, висел медный колокольчик, встречавший посетителей веселым дребезжанием, словно говоря: «Добро пожаловать!» А если кто не замечал иконы с теплившейся лампадкой, Павел Петрович сурово смотрел из-под лохматых бровей:
— Не в кабак пришли-с. Шапку снимите.
Павел Петрович жил тут же, в маленькой комнатушке, откуда узенькая дверь выходила во двор. Лешка, когда случалось много работы, оставался ночевать в мастерской, а не шел к себе в Цыганскую слободку.
Зимние сумерки опускались рано. В мастерской горели керосиновые лампы: одна из-под жестяного колпака освещала низенький стол со всем хозяйством, необходимым в сапожном мастерстве; другая, поменьше, висела возле двери.
Зазвенел колокольчик. В мастерскую вошел, окутанный морозным паром, солдат со свертком под мышкой и весело спросил:
— Задники поправить берете?
Павел Петрович и Леша оторвались от работы и посмотрели на его молодое раскрасневшееся лицо с едва заметным пушком вместо усов.
— Берем.
— А сколько возьмете за работу, папаша?
— Сколь положено.
Солдат бросил сверток на стол и улыбнулся.
— Здравствуйте, товарищи!
Лешка вышел проверить, что делается на улице. Вернувшись, стал спокойно заколачивать деревянные шпильки. Значит, все в порядке.
— Подожди малость.
Вытерев руки фартуком и взяв коробок спичек, Павел Петрович ушел к себе и зажег лампу, стоящую на табуретке.
На железной койке, укрывшись с головой теплым пальто, лежал человек. Это Антон Валек, по заданию ЦК приехавший в Екатеринбург под фамилией Богданова. Павел Петрович немного постоял: жаль его будить, но дело есть дело — и осторожно дернул край пальто.
Валек сразу сунул руку под подушку, где лежал браунинг, и сел, готовый к любой неожиданности, подстерегающей его на каждом шагу. Увидя Павла Петровича, почувствовал неловкость — не похожа ли эта осторожность на трусость? И, пряча браунинг, усмехнулся:
— Со сна померещилось.
— Пришел! — Павел Петрович кивнул в сторону мастерской.
Валек встал с койки.
— Товарищ Антон! — переступив порог слабо освещенной комнатушки, солдат рванулся в широко раскрытые объятия Валека.
— Здравствуй, Вася!
Они не скрывали радости, что видят друг друга. Сейчас перестала существовать разница в возрасте, как бы забылось то, что Валек — опытный революционер, еще в пятом году сражавшийся на баррикадах, а Вася Еремин — молодой парнишка с завода Ятеса.
В городе, захваченном колчаковцами, подпольщики, ежеминутно смотря смерти в лицо, особенно чувствовали, что связаны узами крепче тех, что связывают родных братьев.
Они сели на койку. Рука Валека так и осталась лежать на плече Васи.
— Приехал товарищ из Перми. Дали явку ко мне. А я велел прийти сюда.
— Кто такой? — строго спросил Валек, подумав, не допустил ли Вася ошибку, сказав адрес непроверенному человеку.
— Работает в конторе казенного завода.
— Из инженеров?
— Нет, рабочий! Был студентом.
— Он все это сам тебе рассказал?
— Да. Фамилия Пылаев. Сергей.
— Пылаев? — Валек прищурился. — Сын Прохора?
