Но тут же возникал внутренний протест. Не он ли сам еще недавно возмущался царским правительством, торговавшим оптом и в розницу национальной промышленностью России? Разве не его приводило в бешенство, что половина выплавки русской меди в руках иностранцев? Разве не он, инженер Таганцев, единственный из всех присутствовавших на совещании в горном управлении, назвал иностранные акционерные общества ненасытными пиявками? А ныне? Куда девались благородные порывы? Забыты? Презрены? Со спокойной совестью он собирается, следуя примеру гнусной семейки Романовых, заключить постыдную сделку?!
Стоило только так подумать — и возвращались сомнения. И все начиналось сначала.
Молчание Таганцева казалось Ольшвангу подозрительным. Не набивает ли цену, корча из себя неподкупную добродетель, милейший Ростислав Леонидович? Но Ольшванг не хотел первым искать встречи, дав Таганцеву козырь в предстоящем торге. Лучше подождать. Посмотрим, чьи нервы крепче!
Ольшванг поехал в Екатеринбург информировать американского генерального консула Гарриса обо всем, что произошло за последнее время в Перми. Гаррис встретил уполномоченного фирмы «Сандэрс энд Родерс» не дружескими возгласами и энергичными похлопываниями по плечу, как обычно.
— Вы что же, хотите, чтобы английские партнеры пришли к финишу первыми? — резко начал он. — Чтобы сэр Уркварт выхватил из-под вашего носа и завод и Таганцева?
Не дав Ольшвангу сказать ни слова, Гаррис протянул ему бумагу со знакомым штампом и не менее знакомой размашистой подписью самого босса.
Ольшванг прочел: «Успешные действия белых армий, захвативших Бирск, Уфу и Бугуруслан и приближающихся к Казани и Самаре, делают реальным соединение армии Колчака с армией Деникина. Это дает основание считать, что Советы доживают последние недели. Следовательно, сроки широких изыскательских работ на севере Урала, в районах, известных Таганцеву, с каждым днем приближаются. Срочно сообщите положение дела».
Ольшванг положил бумагу на стол. Гаррис ждал, что он скажет. Но Ольшванг понял: оправдываться не имеет смысла.
— Возвращайтесь сегодня же обратно!
К смятенному состоянию Таганцева добавились новые огорчения. Ася после свадьбы не захотела остаться с родителями.
— Попробую, — пошутила она, — свить собственное гнездышко.
Теперь комната дочери вызывала досадное ощущение образовавшейся в доме гнетущей пустоты. Все время чего-то не хватало. Затем добавился мерзкий поступок Сергея с чертежами, о котором рассказал Вадим. А тут еще как-то встретил на улице Ляхина. Пташка Певчая притворился, будто не замечает. Таганцев, однако, сам подошел к нему и попросил объяснить причину сей демонстрации. Ляхин неловко мялся, мялся, а потом все и выложил:
— Не забыли рабочие, как Таганцев мешал оборудование вывезти. А нынче вдвойне осудили. Не ожидали такой подлости, чтобы приложил руку к черному списку.
Таганцева ошеломило незаслуженное обвинение. Ему самому в тягость, что на заводе установились драконовские порядки, куда строже, чем до революции. Протестовал — не помогло. Особенно отличается неизвестно откуда появившийся на заводе Елистратов. Штрафует налево и направо. А с тех пор, как в цехах объявились большевистские листовки, свирепствует еще больше.
У Таганцева с ним произошли раза два мелкие стычки. Но когда ретивый господин с повадками жандармского ротмистра захотел уволить рабочего, занятого на отливке опытной детали, Ростислав Леонидович закатил скандал. Елистратов отступил. Рабочего взяли обратно.
Зачем же Ляхин произнес такое обидное слово — «подлость»? Разве он заслужил его?
Как нарочно, одна неприятность за другой! Дом, где много лет жил инженер Славянов, заняли под военную комендатуру. Сперва не поверил: быть того не может! Специально пошел проверить, не выдумка ли? Убедился — правда. Знакомый дом охраняли часовые. Таганцев видел, как провели арестованных. Среди них — женщина и подросток, почти мальчик.
— На муки ведут… — опасливо прошептала стоящая рядом старуха. — В соседних домах что ни ночь — слышно, как пытают.
И несколько раз перекрестилась.
Ростислав Леонидович с трудом дошел до своего дома. Варвара Лаврентьевна испугалась: так он был бледен. Не спрашивая, что случилось, накапала в рюмку валерьянки. Ростислав Леонидович спросил, помнит ли она покойного Славянова. Варвара Лаврентьевна не забыла симпатичного инженера, о котором муж говорил с уважением и любовью, гордясь дружбой с одним из талантливых людей.
— Так вот, Варенька, там, где он трудился на благо отечественной техники, — ныне застенок! Да, да! Застенок!
— Славик, ну что можно сделать? — Глаза Варвары Лаврентьевны заблестели, увлажнились. — Приходится терпеть.
— Терпеть?! — загремел Таганцев. — Терпеть издевательство над памятью такого человека! Нет-с. Пускай этим занимаются другие. Я терпеть не намерен. Да, да! Не намерен!!!
