Ветер поскуливает и подвывает, дыша по-собачьи сквозь ледяные клыки. Молния с лаем и рыком проносится над равниной из сияющего камня. Убийца-наводнение — почти одушевленная сила, обремененная состраданием не более голодной змеи… Лишь несколько Теней резвятся меж звезд. Многие призваны — в мир либо в глубины.
Сердце равнины искажено шрамами былого катаклизма. Длинная расщелина, словно извилистая молния, пробороздила лицо равнины. В любом месте ее способен перешагнуть и ребенок, однако расщелина сия кажется бездонной. Клубы тумана поднимаются над ней, и некоторые при появлении своем несут в себе смутный намек на цвет.
Трещины искалечили огромную, серую твердыню крепости. Башня ее рухнула на длинную расщелину. Во всеобщей неподвижности слышится глубокое, громкое, медленное биение, словно сердце самого мира нарушает безмолвие камня.
Деревянный трон сдвинулся с места и слегка покосился. Фигура, распятая на нем, изменила положение. Лицо ее исказила судорога. Веки ее трепещут, словно она пробуждается.
Таково ее бессмертие, но цена его — серебро боли.
И само время может остановиться.
<p>Тьма</p>Ветер скулит, завывая с рокочущим придыханием. Грохочет гром, молнии обрушивают на равнину блистающих камней неистовую силу ярости, устрашая даже Тени.
Равнину, знававшую пору мрачного совершенства, избороздили шрамы — следы ужасного катаклизма. Почву рассекает изломанная расщелина, похожая на рубец от удара иззубренным хлыстом молнии. Она не широка: ребенок без труда перешагнет ее в любом месте, — но глубока так, что кажется бездонной. Клубится и стелется туман. В нем просматриваются всевозможные оттенки всех цветов радуги, но все они тонут во множестве вариантов черного и серого.
В самом центре долины высится таинственная серая цитадель. Огромная и немыслимо древняя — древнее людской летописной памяти. Одна из башен обрушилась поперек расщелины. А из глубины твердыни, нарушая мертвящую тишину, доносится ритмичный, медленный, навевающий дрему стук — словно там бьется сердце мира.
Смерть есть вечность. Вечность есть камень. Камень есть молчание. Говорить камень не может. Но он помнит.
<p>1</p>Старик поднял глаза. Перо, которым он что-то царапал, дернулось, выдавая раздражение, вызванное тем, что его прервали.
— В чем дело, Мурген?
— Я прогулялся с духом. Мы ведь тут недавно почувствовали, что земля подрагивает, не так ли?
— Ну, и что дальше? Не вздумай брать пример с Одноглазого и морочить мне голову всяким вздором. У меня на это нет времени.
— Чем дальше на юг, тем ужаснее разрушения.
Старик открыл было рот — и закрыл его, решив поразмышлять, прежде чем скажет что-нибудь еще.
