Суровый март полностью

Семенихин Геннадий Александрович известен читателю по ряду интересных художественных произведений о советской авиации.

Еще его первый роман «Летчики», опубликованный в начале пятидесятых годов, своей значимостью и занимательностью повествования привлек внимание широкого круга читателей.

Вслед за этим романом последовали повесть «Пани Ирена», рассказывающая трогательную историю любви советского летчика Виктора Большакова и польской учительницы Ирены Дембовской, и несколько сборников рассказов.

Одним из значительных произведений советской литературы, правдиво рисующих суровую военную осень 1941 года, является роман Г. А. Семенихина «Над Москвою небо чистое». Это роман о рядовых советских людях, величие души которых раскрывается в минуты тяжких испытаний, — о летчиках-истребителях, защищавших небо Москвы в грозные дни войны.

В последнее время — в годы освоения космоса — писателя привлекла тема космонавтики. Г. А. Семенихин тщательно изучал жизнь и деятельность людей, готовивших и готовившихся к космическим стартам. Писатель присутствовал в районе приземления кораблей «Восток-3» и «Восток-4», сопровождал космонавтов в их поездках по стране и за рубежом.

Такое глубокое и детальное изучение помогло автору создать увлекательные произведения — роман «Космонавты живут на земле» (1966 г.) и роман «Лунный вариант» (1968 г.) о людях героической профессии.

За дилогию — «Космонавты живут на земле» и «Лунный вариант» Г А. Семенихин удостоен в 1968 году премии Министерства обороны СССР.

В предлагаемом вниманию читателей сборнике представлены рассказы, написанные писателем в разные годы.

Дм. ПЕТРОВ-БИРЮК

Его захватили на рассвете. Он так и не успел бросить свою последнюю гранату. Шесть рук вцепились в синий воротник матросской форменки, с треском рванули. Он обернулся и увидел перед собой потные злые лица. Успел запомнить глаза, блеклые, с большими прожилками, и прядь рыжих волос, торчащую из-под зеленой пилотки. «Гитлеровцы», — понял Марчук скорее удивленно, чем испуганно. Он собрал силы и попробовал вырваться. Но или сил уже было мало, или трое солдат держали его за руки и плечи очень крепко, но вырваться он не смог. Он ударил одного ногой, вцепился зубами в руку другого. Он сопротивлялся как мог. Его стали душить, он не унимался. Тогда его ударили по голове чем-то тяжелым и поволокли по земле. Окровавленная голова оставила след на горячем прибрежном песке. Песок набивался в нос, уши, но Марчук этого уже не ощущал. Он пришел в сознание гораздо позже, когда его везли в город на тряской телеге.

Раскрыв глаза, он увидел высоко над собой синее ночное небо, густо усеянное звездами, и желтый ущербный месяц, свесившийся с неба, как оселедец с головы запорожца. И в эту минуту пробуждения он понял все: и то, что попал в плен, и то, что теперь его везут на допрос в качестве «языка», способного рассказать о последних защитниках города, отступавших к шлюпкам под прикрытием его пулемета.

Тело ныло от боли, голова была как чужая, он ее совершенно не чувствовал. Он хотел попросить воды, но голоса не было, только распухшие губы бессильно пошевелились. И ему стало тоскливо и горько от сознания собственной беспомощности.

На повороте телега наехала на какой-то предмет, заскрежетали колеса. Телега подпрыгнула, и сильная боль обожгла матроса. Он опять потерял сознание. А когда очнулся вновь, увидел серые стены незнакомой комнаты. На одной — след от недавно снятого портрета. Большое окно… В дальнем углу широкий стол, почти голый, если не считать чернильного прибора и открытой пачки сигарет. Немецкий офицер, сидевший за этим столом, показался Марчуку до того маленьким и нереальным, что матрос не поверил в происходящее. На мгновение показалось: ничего этого нет, нет ни плена, ни комнаты, а он, Сергей Марчук, будто сидит в матросском клубе и смотрит кинофильм про фашистов и войну. Но маленький фашистский офицер, с голубыми глазами и нервным изломом бровей, пошевелился.

— Ну, вот вы и очнулись, — произнес немец по-русски и, кивком головы указывая на пачку сигарет, предложил: — Угощайтесь.

Марчук угрюмо усмехнулся:

— Не курю, — ответил он чужим хриплым голосом, глядя в сторону.

Немец пожал плечами. Наступила пауза. У гитлеровца в кармане или под обшлагом новенького френча звонко тикали часы. Марчук тупо смотрел на свои исцарапанные загорелые ладони, бессильно лежавшие на коленях. Офицер вынул изо рта сигарету, небрежно загасил ее о мрамор чернильного прибора.

— Мы, воины армии фюрера, ценим время, — заговорил он, — а поэтому играть в молчанку нет никакого смысла. — Офицер встал и провел рукою от ворота кителя вниз, словно хотел проверить, не расстегнута ли какая пуговица.

— Слушайте, вы, русский матрос, — продолжал он негромко, — вы были храбрым солдатом, если один в течение получаса держали целый наш батальон. Хотите жить?