Они часто так ездили вместе в те годы, когда у них обеих были пожилые родители, о которых нужно было заботиться. Мать и отец Шейлы оставались в здравом уме и твердой памяти до восьмидесяти лет, а отец Рут внезапно скончался от сердечного приступа в семьдесят пять, и через год ее мать оказалась в доме престарелых в Редруте. Шейла вспомнила их с Рут мрачные визиты туда. Болезнь Альцгеймера иногда превращает людей в лучшую версию самих себя – более милую и более любящую, – но Анджелу Яго поразил горький и злой вариант этой болезни. Она сильно располнела и едва двигалась, проводя дни в лиловом пластмассовом инвалидном кресле у входа в дневную палату. Через несколько месяцев она перестала их узнавать, но время от времени, когда Рут доблестно описывала в ярких красках погоду или печенья из “Маркс энд Спенсер”, которые она принесла с собой, Анджела поднимала голову и косилась на дочь сквозь щели на пухлых щеках и кричала: “Да замолчишь же ты наконец?!” Тогда Рут замолкала и поджимала губы, прямо как в детстве, а мать продолжала ругать ее последними словами под взгляды остальных обитателей дома престарелых.
– Болтает и болтает! Думаешь, ты лучше нас? А, мелкая всезнайка? Да я тебя насквозь вижу и всегда видела! Ты, девочка моя, нечестивая, и ты падешь!
– Мама! – умоляла Рут.
– Злая, злая, злая, она злая. Отойди от меня, непослушная девка!
Когда она начинала бросаться на Рут с кулаками, из ниоткуда появлялись санитары.
– Пойдем, Анджела, пора возвращаться в палату, вам надо прилечь. Попрощайтесь с дочерью и ее подругой.
Когда это случилось в первый раз, Рут заплакала.
– Какой ужас, – сказала она, снова услышав слова, обрушившиеся на нее в детстве.
Враждебность матери дошла до автоматизма настолько, что оказалась последним оплотом ее личности. Они пошли в паб и выпили по несколько порций джина с тоником; Рут призналась, что, когда родились девочки, она понятия не имела, как их воспитывать: к тому времени она понимала, что та модель, в которой вырастили ее, была ненормальной и вредной, но ничего другого она не знала.
– Иногда я слышала, как из меня доносится мамин голос, говорящий те же самые ужасные вещи. Я видела их лица и осознавала, что внутри у них останутся те же шрамы, что и у меня. Но не знала, как остановиться. Я впадала в панику.
Шейла кивнула.
– Наверное, тебе было ужасно одиноко?
Рут высморкалась и выдавила из себя неуверенный смешок.
– Сейчас я понимаю, что это был кошмар, но, в конце концов, никто же не умер, правда?
Шейла продолжила настаивать на своем.
– Но ты все еще страдаешь от последствий, так? – Она взяла Рут за руки. – Может быть, стоит выговориться кому-нибудь и отпустить эти воспоминания?
– Все уже позади. Я больше об этом не думаю, – отмахнулась Рут, стремясь закончить разговор. – Я справилась с этим, проживая жизнь, максимально отличную от жизни матери, и считаю, что мне это в значительной степени удалось.
Анджела Яго умерла пять лет назад, и Рут впервые после ее смерти вернулась в Корнуолл.
– Смотри! – воскликнула она, когда они свернули с главной дороги, и перед ними открылся вид на гору Святого Михаила и огромную синюю бухту, которая простиралась от Кадден-Пойнт до Лонг-Рока. Так было каждый раз: шок узнавания при виде этой поразительной красоты.
– Вижу, – ответила Шейла, и они улыбнулись друг другу.
Они поселились недалеко от гавани в Пензансе, в небольшом, окруженном зарослями полутропических растений, отеле, где всегда останавливалась Шейла. Мать продала дом после смерти мужа, а теперь находилась в отделении для пациентов с деменцией в доме престарелых недалеко от Хелстона; Шейла планировала провести там субботнее утро и сказала, что Рут приходить не стоит.
– Мама тебя не узнает, и ты расстроишься. Останься здесь и отдохни в саду или прогуляйся по Пензансу. Можем встретиться позже и перекусить.
Рут осмотрела город: по-прежнему старомодный и совершенно неблагоустроенный, с редкими хипстерскими кафе и современными торговыми центрами, спрятанными среди магазинчиков, где любой товар продается за фунт, благотворительных лавок и уличных торговых сетей. Здесь на нее смотрели еще пристальнее, чем в Лондоне: люди останавливались, показывали пальцем и таращились; какой-то подросток сфотографировал ее, когда она стояла на пешеходном переходе. Агентств недвижимости было больше, чем ей запомнилось, и она обнаружила, что пытается посмотреть, что выставлено на продажу, и найти знакомые дома. Цены выросли, но все еще оставались значительно ниже, чем в Западном Лондоне. Рут задумалась… Если продать дом и выплатить ипотеку, хватит ли ее доли, чтобы что-то купить здесь? Набравшись смелости, которая, как она надеялась, поможет отразить бестактные вопросы, она поговорила с несколькими агентами и ушла, получив пачку буклетов и заверений, что рынок процветает и цены что надо.
