Пусть ярче станет небо и словами
Хочу играть, чтоб сделать комплимент,
Мудрее женщины на свете ведь и нет!
Я хохотнул, услышав эти рифмы, и уверенно направился к, воспетой поэтом, мудрой женщине. Катаржина мирно спала, убаюканная сладкоречивыми словами, тонкая струйка слюни стекала из уголка её рта и на атласной подушке образовалось достаточно большое влажное пятно.
Подойдя к своей жене, я покачал головой, взвалил её на левое плечо и уже собирался уходить из притона, в который превратилось здание бывшего Купеческого Собрания, когда о себе напомнил поэт:
- Вы что себе позволяете! - хорохорился аристократ. - Немедленное положите княжну на место.
- Я её муж и я буду определять, где её место.
- Да как ты смеешь, дем! Хам! Быдло! Юродивы...
Глефа сверкнула в воздухе, оставив тонкую линию на тощей шее юнца. Вместо окончания слова, он издал булькающий звук, прижал руки к горлу, откуда начала вырываться пузырящаяся кровь. А через секунду, он тихо скорчился на полу, в увеличивающемся красном пятне.
«Ведь не хотел же никого убивать», - подумал я, направляясь к выходу. Остальные гости, из тех, кто был в состоянии соображать, хранили благоразумное молчание.
- О боги! - Катаржина вскинула руки вверх. - Я думала: ты умнее. Думала, что решил сохранить жизнь и сбежал. Но ты вернулся... Зачем?!
- Чтобы воспитывать своего ребёнка.
- Воспитывать? - девушка казалась сильно удивлённой.
Катаржина всё-таки решила принять моё приглашение - отодвинула стул и тяжело упала на него, взъерошила волосы, с трудом сфокусировала взгляд на мне и потребовала:
- Дай вина.
Я отрицательно качнул головой.
- Знаешь, почему ты ещё жив? - зло прошипела девушка и, не дожидаясь моего ответа, сама пояснила: - Я не уверена: кто родится. Да, повитуха, которая готовила зелье, обещала мальчика, но мне нельзя рисковать и, если появится девочка - ты должен жить, чтобы зачать нового ребёнка. А вот когда мой долг перед княжеством и родственниками будет выполнен - надобность в тебе, муженёк, отпадёт.
Катаржина решительно встала, слегка покачнувшись от резкого движения, и направилась к выходу из кабинета.
- Надеюсь, ты всё понял, - княжна обернулась на пороге, посмотрев на меня презрительным взглядом. - К воспитанию моих детей, дем, ты не будешь иметь никакого отношения. И впредь не смей вмешиваться в мои дела или я посажу тебя на цепь, как призового кобеля, а твоих друзей продам в рабство.
Катаржина ушла и вскоре на внутреннем дворе замка раздались команды - послушники готовили экипаж для отъезда княжны.
Появился Громыхайло. Гном не стал дожидаться, пока я призову офицеров, без стука он вошёл в кабинет, уселся за стол и достал флягу с Настойкой. Молча разлил алкоголь по двум серебряным кубкам и, без тоста, выпил свой. Так же, в тишине, я осушил второй бокал.
- Что будем делать? - спросил друг. Он прекрасно понял, что ничем хорошим мой разговор с женой не закончился и сейчас интересовался дальнейшими планами.
- Не знаю, - за последний месяц, я уже успел забыть, почему покинул епископство.
Вернуться домой, встретить друзей - это конечно здорово, но вместе с тем на меня опять взвалилась ответственность за судьбы соорденцев и местных жителей. Как быть? Нельзя позволить взбалмошному подростку уничтожить всё, что мы так кропотливо создавали. Нельзя чтобы мать-алкоголичка воспитывала моего ребёнка.
Громыхайло попытался взглянуть мне в глаза, но я быстро отвёл их в сторону. Теперь мудрый гном мог бы сказать с уверенностью: вот сейчас, в эту самую минуту, его тёзка обдумывает некий замысел, скрытый от всех. Строить догадки не имело смысла. Прожитые годы и работа в полиции научили Громыхайло терпению. Если лидер Серого Мисаля предпочитает вынашивать планы в одиночестве - так тому и быть. Самые опасные из планов могли привести к катастрофе, если поделиться ими преждевременно (пусть даже с теми, кого любишь и кому доверяешь). Гном наблюдал, но не высмотрел ничего нового. Только страх по-прежнему терзал его душу. Он многое мог понять. Он бывал в разных ситуациях и ему приходилось свершать такое, от чего интеллигентная молодёжь широко распахивала глаза и брезгливо морщила рот. Но этот мир, где слово властителя было законом, а любой неосторожный жест мог привести на плаху - ставил Громыхайло в тупик и... пугал.
Вино разлилось, раздражающе-красными пятнами расплывшись по скатерти, когда отшвырнутый рукой Катаржины бокал ударился о столешницу и загремел на полу. Она даже моргнула, словно получила удовольствие от такого проявления вседозволенности; однако её гнев не пошёл на убыль:
- Муж, перестань меня допекать!
В конце фразы, её голосок перешёл в противный фальцет, заставив моргнуть магические светильник. Я спокойно сидел перед девушкой, которая всего лишь несколько секунд назад самозабвенно, хотя и фальшиво, подпевала двум заезжим менестрелям.
- Ты что, не видишь - я наслаждаюсь их искусством! Ты же сам говорил, что ребёнок в утробе матери все слышит. Как же я могу воспринимать стихи или музыку, если меня всякий раз будут отвлекать?
