Сасори не мог дышать, не мог двигаться, не мог трезво мыслить и, тем более, не мог контролировать себя. Мальчик был прекрасен, утончен, изящен, чист, и, а это отчетливо чуялось по его запаху, не мечен, но, в то же время, столько боли и горести было в этом кротком взгляде, в этой робкой улыбке, что Акасуне на миг и самому стало больно, где-то внутри, там, где бесновалась его сущность. Альфа смотрел на этого, по сути, ещё ребёнка, и давился собственным негодованием, был поражен, причем неприятно, до побелевших костяшек пальцев, когда увидел на шее мальчика ошейник с выгравированным на нем именем Момочи. Омега был маткой – и это неоспоримый факт, к тому же маткой, которому дали имя, маткой, у которого скоро должна была начаться течка. Злость и гнев вместе с током крови ударили Акасуне в голову: это ж за какие такие заслуги мальчишка получил имя? Что мог такого сделать этот ребёнок, этот омега, чтобы ему присвоили имя? Быть великолепной шлюхой – вот что, иначе никак. Сасори, взбудораженный этой догадкой, и думать позабыл о чистом запахе мальчишки, не это его сейчас волновало, не это рвало его ментальные щиты в клочья, не это освобождало из оков его сущность, запах отошел на второй план, оставив только полный мольбы и просьб взгляд омеги, взгляд затравленного, едва живого существа.
- Хаку – мой подарок, - как ни в чем не бывало, продолжал Момочи, улыбаясь лишь уголком губ, - за верную службу Красной Луне, разумеется. Он, - альфа оскалился и резко вздернул мальчишку вверх, сильно сжимая его лицо в своей, казалось, огромной ладони, - моя личная матка, что я уже и собираюсь доказать через пару дней
Во взгляде омежки была только покорность и смиренность, но, где-то глубоко внутри этих антрацитовых глаз, Сасори увидел ненависть, причем полыхающую так ярко, что об неё невольно можно было обжечься. Мальчишка был необычен – это красноволосый признал сразу, вот только эта необычность вызывала в нем боль, сперва душевную, выворачивающую его сущность наизнанку, а теперь и физическую. Акасуна всматривался в эти глубокие, завораживающие своей таинственностью глаза и никак не мог понять причину двойственности своих чувств. С одной стороны он ненавидел этого омегу, фактически шлюху, которая бунтовала против своего хозяина, которая уже принадлежала кому-то, которая была всего лишь подстилкой для многих, маткой, призванной лишь выпячивать зад и воспроизводить потомство, но с другой… с другой стороны все было сложно.
Акасуна задыхался, будто его шею сдавили невидимыми клещами, будто ворот рубашки превратился в удавку, будто это на нем был ошейник принадлежности. Все тело ломило и выкручивало, будто он несколько часов проспал в неудобной позе, будто его вытянули на инквизиторской дыбе, будто само по себе тело было не его, а чем-то инородным и отдаленным. В груди полыхало пламя злости, огонь подбирался к его сущности, которая рычала и была готова к броску, жар разливался по венам, окутывая гневной дымкой, искажая мир перед глазами, окрашивая его в багровые цвета крови. Челюсть сводило болью, будто ему сейчас нарочито медленно ломали кости, будто впивались когтями в кожу, будто разделяли мышцы на ниточки и вили из них веревки. А ещё была обида, такая горькая и непередаваемая, такая предрешенная и глубокая, такая хорошо скрываемая, но разъедающая внутри, такая, что порождала ненависть к самому себе. Обида душила его, рвала изнутри, подкатывала к горлу, билась внутри него, смешивалась с сущностью, желала выплеснуться и вцепиться обидчику в горло, но, понимая свою обреченность, только и могла, что стекать по щеке жаркой капелькой слезы.
Сасори дотронулся до своего лица, ощущая под пальцами влагу, и, в тот же миг, видя, как прозрачная капелька скатывается по щеке мальчишки, скапывая на пол и теряясь в ворсе ковра. И Акасуна понял – это были не его эмоции, не его ненависть, не его обида. Это были чувства мальчика… омежки… его омежки… его Пары. И альфа не сдержался, впервые за долгое время полностью раскрывая свое биополе, которое всколыхнуло атмосферу вокруг, от силы которого дрогнули бумаги на столе, от мощи которого затрепетало пространство, тугие витки которого устремились к альфе-конкуренту и его омеге, желая подавить первого и заполучить второго.
- Но-но-но, Сасори-кун, - ментальные щиты Забудзы трещали, но пока держались, и это дало возможность мужчине буквально впечатать в себя мальчишку, перемещая руку ему на шею и сжимая её до мгновенного посинения кожи. – Как не вежливо с вашей стороны нападать на меня и столь нагло претендовать на мою собственность
- Отпусти его, - прорычал Акасуна, поднимаясь. Биополе вилось вокруг альфы стихийно, несдержанно, вольготно, но все же больше не пыталось потянуться к конкуренту и сжаться вокруг него в плотное кольцо, дабы не навредить омеге.
