- Не нужно жертв, Мадара, - спокойно ответил Курама, подымаясь и тем самым показывая, что разговор закончен. – Я не запрещаю вам видеться со мной или детьми, - омега плотно свернул свое биополе, чувствуя, как вздрогнули альфы, потеряв столь необходимый им контакт, - и мой партнер, думаю, против ваших визитов тоже не будет, если вы о них будете предупреждать заранее. Рад, что вы меня поняли. Надеюсь, до встречи, - плавной, пока ещё легкой походкой, как всегда, с высоко поднятой головой Узумаки покинул кафе, даже не обернувшись и не оставив намека на то, что нужно идти за ним.
Альфы были в растерянности, в сумятице, переполнены противоречивыми чувствами и эмоциями, оба были хмуры и поражены, поскольку, получается, не было разницы в том сто или пятьдесят, все дело в опыте, которого обоим мужчинам явно недоставало. Они понимали, что Курама их обманул, использовал, подставил, столкнул, играл с ним, но злости все равно почему-то не было, и раздражения не было, и упреков не было, даже радость отцовства как-то притупилась под воздействием груза тех ощущений, которые они попытались разделить с омегой и не смогли. Сколько же всего нес на своих плечах Курама? И вряд ли они смогли прочувствовать все и до конца, ведь это им, альфам, было легко и просто пробиваться, добиваться, доказывать, вершить, а в омегах даже в Справедливые Времена очень часто видели только инструмент, и путь они могли прокладывать себе только через постель. Глупое общественное мнение, но оно было таковым, и с этим ничего не поделаешь, а Курама всегда был эталоном, образцом, примером омеги, который всего достиг сам, при этом никто и никогда не задумывался над тем, какую цену платил Узумаки за свою репутацию и социальный статус.
- Мадара-сан, - неожиданно нарушил тишину Сенджу, от чего брюнет слегка вздрогнул, - думаю, нам нужно серьезно поговорить, - Учиха пару секунд рассматривал собеседника, но не враждебно, а заинтересованно, а после кивнул, соглашаясь начать сложный для них разговор.
Курама же, выйдя из кафе, с удовольствием вдохнул и, наконец, ослабил свои внутренние барьеры, которые ему пришлось удерживать на протяжении всего разговора с альфами, и которые, кстати, мужчины не заметили. Нет, он не подменял их эмоции, он подменял свои, а теперь в этом не было необходимости, поэтому омега поскорее сел в машину и отъехал от кафе на безопасное расстояние, будто опасаясь того, что брюнеты последуют за ним. Да, он знал, что если и увидит Хашираму или Мадару, то очень не скоро, но сейчас он все равно был на взводе, поэтому, достав телефон, Узумаки нажал на кнопку быстрого вызова, на которую был записан международный номер.
Ответили ему сразу же, хотя там, куда он звонил, ещё была ночь прошлого дня, но его омега, как бы странно это ни звучало, работал именно в такое время суток, и отвечал на его звонки всегда, даже когда был по уши занят, потому что только он знал, что Кураме нужно выговариваться, чтобы при других держать маску невозмутимости.
- Все прошло отлично, - бодрым голосом отчитался Узумаки, улыбаясь потому, что он говорил с единственным человеком, которому мог доверять целиком и полностью, - и, когда ты вернешься, я уже буду миленьким, с круглым животиком и мечтательной улыбкой, - последовал ответ, после которого Курама весело, с облегчением, искренне рассмеялся. – Хорошо, скажу, как есть: я буду ворчливым, раздражительным омежищем с огромным пузом и жирной задницей, капризы которого придется выполнять именно тебе, - на том конце вновь что-то ответили, после чего багряноволосый хмыкнул, а выражение его лица стало умиротворенным. – Да, спасибо за твою любовь
Отложив телефон, Узумаки задумался: он никогда не говорил своему любовнику, что любит его, он просто всегда благодарил за то, что тот любит его. И этого было достаточно, по крайней мере, достаточно Кураме для того, чтобы быть уверенным не только в завтрашнем дне, но и в будущем в целом.
Солнце перешло на послеобеденное время, и на улице было достаточно тепло, но не настолько жарко, чтобы прятаться в тени. Киба, сидя в полуразрушенной беседке, которая все ещё была оплетена сухими витками плюща, смотрел на пустой, безжизненный двор их с альфой особняка, мысленно укоряя себя за то, что вдоль подъездной дорожки до сих пор растут сорняки, и в то же время не имея сил, чтобы подняться и что-нибудь сделать. Нет, он пытался, много раз брался за работу, переполненный идеями и вдохновленный после романтического вечера и ночи с Хиданом, но, как только он приступал к делу, все, будто само по себе, начинало валиться из рук и ничего толком у него так и не получалось. Инудзука много раз переступал себя, боролся с апатией, депрессией, встречался с друзьями, чтобы развеяться, но все равно этого заряда хватало дня на два-три, а после он вновь впадал в сонливое состояние, практически все дни просиживая в этой полуразрушенной беседке, которая своим видом чем-то напоминала ему его жизнь.
