Сущность человека полностью

Hельзя оставить без внимания также и ту концепцию, которую выдвинул М. С. Восленский в своей книге «Номенклатура». Согласно Восленскому, в государствах, подобных СССР, существовал «государственно-монополистический феодализм» [122, c. 606]. С чисто теоретической точки зрения концепция Восленского не выдерживает критики. Достаточно отметить, что ключевым моментом в ее обосновании является утверждение, что «государственно-монополистическому феодализму» предшествовала (по крайней мере, в тех странах, где подобные СССР государства возникли не в результате иностранной интервенции) феодальная формация (в частности, Восленский настаивает, что феодализм как общественно-экономическая формация, как «система» существовал в царской России еще при Николае Втором) [122, с. 558–563, 605]. Между тем уже в XIX веке в Российской империи феодализм как способ производства не существовал (как мы уже говорили, доведенное до рабства крепостничество было явлением восходящего капиталистического способа производства; автор этих строк склоняется к мысли, что уже в первой половине XVIII века в России однозначно и необратимо преобладали капиталистические производственные отношения)⁵⁵; следовательно, не существовала и основанная на нем общественно-экономическая формация. Говорить же о том, что феодализм как способ производства (по определению, основанный на доиндустриальных производительных силах) и формация воскрес в России в первой половине XX века, в период индустриализации, бессмысленно: даже если производственные отношения, возобладавшие в подобных СССР государствах, и похожи в своих основных чертах на феодальные — все равно они, возникнув на качественно новом этапе развития производительных сил, присущи какой-то иной формации. (В связи с этим еще раз подчеркнем: азиатский способ производства и неоазиатский — разные способы производства.) Тем не менее, несмотря на свою теоретическую слабость, эта концепция обладает немалой убедительностью для людей, далеких от исторического материализма — ведь между феодальными и неоазиатскими общественными отношениями, между особенностями психологии людей, принадлежащих к обеим общественным формациям, можно провести такое множество поверхностных аналогий… Возьмем хотя бы тот факт, что и в феодальном, и в неоазиатском обществе не больно-то уважались «права и свободы личности» в их либеральном понимании. Для современного интеллигентного и полуинтеллигентного мещанина одно это может послужить достаточным доказательством идентичности обеих формаций.

В «Номенклатуре» Восленский превозносит буржуазную парламентскую демократию. Кроме того, «Номенклатура» примечательна тем, что согласно изложенной в ней концепции в государствах типа СССР «господствующий класс — политбюрократия, номенклатура. Заметим: политбюрократия, а не технократия» [122, с. 570]. Эти же две особенности присущи книгам очень известного предшественника Восленского, Милована Джиласа: «Новый класс» и «Несовершенное общество» [cм.: 174, c. 159–540]. (Преемственность между ними прямая и осознанная: Восленский использовал в своей работе труды Джиласа, а тот, в свою очередь, благословил своего идейного наследника, написав к его книге в высшей степени хвалебное предисловие.) Благодаря обеим этим особенностям идеи Джиласа и Восленского оказались весьма адекватным отражением интересов тех группировок внутри обуржуазивающейся неоазиатской бюрократии, которые, когда процесс реставрации капитализма в их странах пошел полным ходом, использовали в своей борьбе за власть с другими группировками внутри того же класса (ядро которых по преимуществу составляли представители военно-промышленного комплекса) демократические, направленные против осточертевшей широким массам правящей партии лозунги с тем, чтобы обеспечить себе как можно более широкую поддержку среди неоазиатских администраторов, мелкой буржуазии⁵⁶ и даже среди превращающихся в пролетариат государственных рабочих. «Демократические» обуржуазивающиеся бюрократы, как правило, были заинтересованы в как можно более глубокой и быстрой интеграции рынка капиталов своих стран в мировой рынок капиталов и поэтому боролись за власть, в той или иной степени ориентируясь на поддержку высокоразвитых капстран, главным образом западных. И тут идеология Джиласа и Восленского совпала с интересами этих группировок: оба очевидные «западники» (особенно Восленский; к тому же у него гораздо отчетливее, чем у Джиласа, выражена враждебность по отношению к неоазиатскому военно-промышленному комплексу). Оба, разумеется, апологеты капитализма; но если прокапиталистические симпатии Джиласа поначалу были завуалированы какими-то невнятными мечтаниями в духе теории конвергенции⁵⁷, то Восленский сразу и недвусмысленно заявил свое кредо: