В эпоху упадочного капитализма, когда остатки доиндустриальных коллективистских навыков солидарности и взаимопомощи практически полностью исчезли в среде эксплуатируемых классов, всеобщая ненормальность достигла таких размеров, что ненормальными стали выглядеть именно самые нормальные, т. е. разумные, понятия и высказывающие такие понятия люди. Человек, понимающий, что его частный интерес неотделимо связан с общим интересом, и потому отстаивающий этот общий интерес, не преследуя никакой особой мелкой выгоды, — такой человек стал выглядеть абсолютно непонятной, а потому подозрительной белой вороной. Для крестьянина 1870-х годов революционер был просто неизвестен, для рабочего 1990-х годов — прежде всего непонятен. Все, кто смог, «делали деньги», кто не смог, со слюнками мечтали об этом, но прежде всего пытались свести концы с концами, а тут какие-то ненормальные заявляли, что если пароход идет ко дну в открытом океане в тысяче километров от берегов, то единственное средство спастись состояло не в том, чтобы бросаться вплавь поодиночке, а в том, чтобы путем совместного действия заткнуть пробоину14. Ясное дело, что так рассуждать могли только подозрительные люди. О том, кто они такие, высказывались разные мнения.
Когда несколько московских троцкистов пришли в общежитие иногородних рабочих, где в это время назревал конфликт с администрацией, они услышали от этих иногородних рабочих вопрос: «А кто ваша крыша?». Поскольку русский человек задним умом крепок, одному из этих троцкистов уже после разговора пришло в голову, что правильным ответом было бы: «Наша крыша — мировой пролетариат!» Однако, поскольку современные российские пролетарии абсолютно не знают из своего собственного опыта о международной рабочей солидарности, зато хоть краем уха, да слыхали об иностранных шпионах, а кое-кто — даже о масонах и сионистах, крепость задним умом оказалась в данном случае к лучшему.
Когда один чрезвычайно хороший активист, органически орабочившийся интеллигент, поступил работать на новый завод, то рабочие поначалу сочли его, за его необычность, твердость и надежность, бывшим зэком. В романе Степана Злобина «По обрывистому пути», повествующем о рабочем и революционном движении в России в 1901–1904 гг., чернорабочие на строительстве железной дороги — в основном крестьяне — отходники или босяки — приняли за такую же необычность и твердость поступившего с ними работать большевика из заводских рабочих за сектанта. Времена меняются, и народные представления — вместе с ними.
Засоренность рабочего класса блатными нравами и понятиями тоже чрезвычайно препятствовала кристаллизации пролетарского классового движения — уже хотя бы потому, что самые боевые и инициативные молодые пролетарии, из которых при другом раскладе получились бы прекрасные революционеры, вместо этого уходили в бандиты. При этом следует указать на пропасть, отделяющую современного уголовника от величественной фигуры крестьянского разбойника, какими были Робин Гуд, Олекса Довбуш и Устим Кармалюк.
Крестьянский разбойник старых времен, нарушая законы, восстанавливал справедливость для самого себя и для всей крестьянской общины. Современный преступный мир, нарушая законы, «делает деньги» и представляет собой всего лишь специфическую отрасль делового мира, бизнеса и предпринимательства. Робин Гуд и подобные ему принадлежали к прямому миру честных крестьян и ремесленников; весь современный капиталистический мир стал кривым, преступным и стяжательским.
Легендарный карпатский опришок XVIII века Олекса Довбуш, по жалобе крестьян на исключительно жестокого помещика, наведался к последнему в гости. Убив его жену и детей, он стал убивать медленной смертью самого помещика. На мольбы помещика пощадить его в обмен на огромную сумму Довбуш ответил с суровой лаконичностью: «Я пришел к тебе не за деньгами, а по твою душу — чтобы ты, гад, больше людей не мучил». Представить подобный ответ из уст современного «братка» трудно даже при самом богатом воображении.
