«Из-за того, что во Франции, в отличие от Англии и США, преобладал финансовый, а не промышленный капитал, для француза XIX века капиталист — это прежде всего „великий вор“, спекулянт и казнокрад. Он наживается на легких плутнях, займах и выгодных подрядах» [178, с. 33].
Парижский рабочий — июньский повстанец или коммунар, испанский рабочий-анархист, питерский рабочий 1917 г. (и разве только они?) прекрасно знали, что капиталист — это вовсе не «делающий деньги» для себя и обеспечивающий работой ближних «предприниматель» и «деловой человек», а вор и паразит, все богатства которого нажиты за счет труда рабочих, а потому, по естественной справедливости, должны быть рабочими возвращены себе.
Подобные опирающиеся на чувство справедливости презрение и ненависть к богатым не имели ничего общего с завистью (то, что их смешивают с завистью интеллигентские прислужники капитала, говорит только о самих этих интеллигентских прислужниках, которые могут завидовать третирующим их своим хозяевам — владельцам капиталов и желать самим занять их место, но не могут понять, как возможен мир без хозяев и рабов).
Завидует тот, кто желает занять место того, кому он завидует. Ненавидит и презирает тот, кто хочет уничтожить само это место. Восстававшие крестьяне — общинники и пролетарии первого поколения вовсе не желали сами жить в паразитической роскоши, они хотели уничтожить эту роскошь наряду со своей нищетой.
Рабочий в современной России ничуть не меньше французского рабочего XIX века знает, что им управляет «великий вор, спекулянт и казнокрад» — и куда уж до современных русских воров наивным гобсекам и папашам гранде XIX века! Однако к осуждению подобных «великих воров» примешивается сейчас заметная доля восхищения («Умеют жить люди!»)и раздражения против самих себя, при всем желании так жить не умеющих.
Буржуазная пропаганда на протяжении всего своего существования говорила трудящимся, что капиталисты богатеют исключительно благодаря своим уму и таланту, а пролетарии живут в нищете исключительно из-за своих лени и бездарности, а потому и не должны винить в своей ничтожной доле кого-либо, кроме самих себя. Но современный атомизированный и разобщенный рабочий склонен верить во всю эту буржуазную лажу куда больше, чем проникнутый рабочей и профессиональной гордостью, знающий, что «именно мы создали дворцы и города», уверенный в себе — именно потому, что уверенный в своих товарищах, братьях и сестрах по классу — рабочий старых времен…
* * *Когда мы говорим о потере рабочим классом способности к самоорганизации и коллективной борьбе, не следует понимать самоорганизацию и коллективную борьбу в демократическом смысле и представлять себе идиллические картинки, как рабочий класс, дружно прочитав «Капитал», сразу станет сознательным и единогласно проголосует за мировую коллективистскую революцию. Классовая война, как и любая другая война, невозможна без существования инициативного меньшинства наиболее смелых и готовых на самопожертвование пролетариев, которые могут повести за собой основную пролетарскую массу.
Сказать, что подобные мирские заступники совсем уж перевелись даже в современном рабочем классе, было бы неправдой. Точно так же было бы неправдой утверждать, что основная часть рабочего класса совсем уж потеряла уважение к таким людям, которым больше всех надо. Однако теперь таких людей осталось гораздо меньше, чем их было 100 лет назад, и, что чрезвычайно важно, они не встречают активной поддержки со стороны своих товарищей по работе. Как говорили одному рабочему активисту (а он был даже не революционным социалистом, но бескорыстным и энергичным тред-юнионистом с демократическими и антикоммунистическими взглядами): «Ты, Петро, за нас борись, а мы тебе спасибо скажем». Подобным рабочим активистам, при определенных обстоятельствах, удавалось увлекать на забастовку рабочих своего цеха или небольшого предприятия, но, если забастовка не заканчивалась скорой победой, бастующий коллектив был способен противостоять нажиму аминистрации лишь короткое время, а затем разваливался и капитулировал.
