Тот факт, что шизофрения обусловлена социально, убедительно доказывается тем, что улучшение или ухудшение состояния больного напрямую зависит от того, насколько велико отчуждение в тех социальных условиях, в которых он оказывается. Социальная обусловленность шизофрении доказывается также и тем, что ее — так же, как и неврозы и истерию, хотя и с гораздо бóльшими трудностями и в значительно меньшем количестве случаев — удается вылечить, установив с пациентом отношения равноправного сотрудничества (то есть настолько коллективные, насколько это возможно) и попытавшись совместно с ним найти решение его социально-психологических конфликтов. Если удается установить с пациентом контакт и найти решение, позволяющее смягчить (и даже в той или иной степени разрешить) раскалывающие его личность конфликты — шизофреник выздоровеет. Другое дело, что в тяжелых, далеко зашедших в развитии шизофренического процесса случаях контакт с пациентом установить невозможно; в условиях классового общества крайне трудно найти хотя бы мало-мальски удовлетворительные решения социально-психологических конфликтов, порождающих психические комплексы (из которых и прорастают неврозы, истерия и шизофрения); наконец, мало найдется таких людей, которые годами, изо дня в день тратили бы массу сил на такого рода общение с шизофреником, да еще и делая это на хорошем профессиональном уровне. Даже богачи, способные хорошо заплатить психоаналитику, рискуют нарваться не на такого мастера, как Юнг, а на шарлатана31; что уж говорить о бедняках…
Именно поэтому психоанализ не прижился как в подавляющем большинстве психиатрических лечебниц капиталистических стран (где бихевиористы господствуют так же, как в клиниках неоазиатских стран господствовали питомцы «павловской школы»), так и во всех психбольницах неоазиатских стран: классовое общество с экономической необходимостью подталкивает психиатров к тому, чтобы пользовать большинство психически больных (за исключением, разумеется, небольшой прослойки достаточно состоятельных людей, которые могут позволить себе тратиться на психоаналитиков) электрошоком и всякими химикатами, попутно эксплуатируя их даровой труд32. Преобладающие в классовом обществе отношения авторитарного и индивидуального управления, индивидуальной и авторитарной собственности объективно не позволяют большинству психически больных, с одной стороны, и психиатров — с другой стать равноправными сотрудниками, как того требует психоанализ: эти отношения с неумолимой неизбежностью делают большинство психотерапевтов господами, владыками, а большинство психбольных — объектами, вещами в руках этих господ; естественно, последние и пытаются исправлять эти вещи, как испорченные механизмы, и усваивают себе взгляд на психбольных как на испорченные механизмы33.
Как правильно отмечал Райх, «…в реальности психиатрические лечебницы — это тюрьмы для больных психозами с низким медицинским обслуживанием, скудным финансированием и, в большинстве своем, с полным отсутствием научно-исследовательской работы. Больше того, многие медицинские администраторы не хотят и думать о каких-либо серьезных попытках улучшить состояние этих пациентов. Подобные усилия они иногда встречают даже с враждебностью» [550, с. 330]34.
Кроме того, у неоазиатских государств были и особые причины на то, чтобы преследовать психоанализ — особенно его левое, «фрейдомарксистское» крыло. Анализируя психику «советских», албанских, северокорейских психбольных так, как это сделали бы Юнг и Хорни, нетрудно было убедиться, что в основе их болезней лежали те же комплексы, что и у людей из капиталистических стран; а продолжив этот анализ с тем, чтобы выявить связь психических комплексов граждан неоазиатских государств с реальными общественными отношениями, в которых жили эти граждане — так, как это сделали бы Адлер, Райх, Фромм, Бассиюни, Лэнг, — нетрудно было бы убедиться в том, что эти отношения такие же отчужденные и эксплуататорские, как и в капиталистических странах. А уж этого-то государства, объявившие себя социалистическими и марксистскими, допустить никак не могли — по тем же самым причинам, по которым они, как правильно отмечает В. И. Метлов, не могли допустить критику немарксистских теоретических воззрений с позиций последовательного исторического материализма:
«…подлинно марксистская критика немарксистской, буржуазной мысли, т. е. выяснение социальных условий появления тех или иных феноменов духовной жизни в буржуазных странах, легко могла быть экстраполирована и на советскую действительность. А это вызывало беспокойство идеологических „надзирателей“ с их совершенно сверхъестественным чутьем грозящей опасности» [422, с. 57].
