Островский совершенно правильно констатирует, что СССР при Сталине вовсе не выпал из мирового рынка. Вообще говоря, СССР на протяжении всего своего существования был частью единого мирового рынка — что бы там ни говорил Борис Кагарлицкий, голословно заявляющий, что якобы «именно в годы „великого перелома“ советское хозяйство приняло закрытый характер, отделившись от мирового рынка» [249, с. 453]. Кагарлицкий выдает тот факт, что СССР был единой фирмой, торговавшей на мировом рынке, и что вся внешняя торговля СССР контролировалась Кремлем, за «отделение» от мирового рынка (эта логическая передержка у него не единственная: так, в конце цитируемой нами книги «Периферийная империя» он изо всех сил пытается преувеличить зависимость современной России от более сильных империалистических держав. Для Кагарлицкого вообще характерно сочетание «левой» фразеологии с практически-политическими реверансами в сторону последовательных, то есть крайне правых, оппозиционных русских державников — а именно, тех из них, которые ходят под красными флагами и называют себя «коммунистами», — отстаивающих интересы российского военно-промышленного комплекса еще более последовательно, чем путинский режим. Впрочем, в «Периферийной империи» подобные логические передержки не настолько часты, чтобы лишить эту информативную и богатую ценными обобщениями книгу научной ценности). На самом же деле к СССР времен Сталина и Хрущева отнюдь не в меньшей мере, чем к СССР 20-х или 60-х — 80-х гг., применимы слова самого же Кагарлицкого, которыми он характеризовал отношения между Западом и Московским государством в XVII веке:
«…укрепление военной мощи уживалось с зависимостью от иностранного капитала, который получал непосредственные выгоды от усилий государства» [249, с. 180].
Вспомним, сколько сырья и полезных ископаемых ушло за рубеж по дешевке при Сталине и Хрущеве…
Однако погруженность в мировой рынок сама по себе вовсе не свидетельствует о наличии капитализма в СССР 30-х — 70-х гг. — что бы по этому поводу ни говорили сторонники теории о капиталистической природе СССР, которым свойственно более или менее неосознанно принимать общественно-экономическую формацию не только за комбинацию общественных отношений (каковой она и является на самом деле), но и за разновидность социального организма (каковой она вовсе не является). Именно у тех людей, которые принимают разные общественно-экономические формации за разные социальные организмы и у которых никак не укладывается в голове, что внутри одного и того же социального организма могут существовать разные виды икомбинации производственных и прочих общественных отношений со своими специфическими (хотя и укладывающимися в общие законы развития данного социального организма)законами развития (подобно тому, как в человеческом организме мозг и почки развиваются хотя в общем по одним, но в частностях все-таки не совсем по одним и тем же закономерностям), мы часто встречаем ту же логику, что у Тони Клиффа: мол, если СССР интегрирован в мировой капиталистический рынок, то из этого, якобы, следует, что в СССР был капитализм…
Впрочем, изредка случается и такое, что люди, стремящиеся рассматривать сложившийся к началу XX века единый мировой социальный организм непременно как одну, и не более, общественно-экономическую формацию, приходят к выводу, что эта формация не является капитализмом. Подобную точку зрения можно найти, к примеру, в нашумевшей в перестроечные времена книге «После коммунизма», автор которой, скрывшийся под псевдонимом «С. Платонов», обозвал эту измышленную им формацию «элитаризмом» [512, с. 248]. Такого рода воззрения еще сильнее мешают изучать действительные законы развития современного общества, чем взгляд на страны типа СССР как на априори капиталистические.
(78) Послушаем Иммануэля Валлерстайна, хорошо разобравшегося в этом вопросе:
«…народные движения пришли к власти…
Что же следовало за приходом движений к власти? Они быстро понимали, что им придется идти на уступки тем, кто управляет миро-системой в целом. И не просто на уступки, а на весьма значительные уступки. Оправданием для них служил аргумент, использованный Лениным при введении нэпа: уступки временны; это шаг назад ради двух шагов вперед. Такой довод выглядел убедительно, тем более что в тех редких случаях, когда движения были неуступчивыми, они вскоре оказывались полностью оттесненными от власти. Но и сами уступки раздражали, вызывая разногласия внутри руководства и вопросы со стороны народа.
