— Эй, чужак, не вздумай ковырять в носу, в наших краях не любят тех, кто ковыряет в носу. Мы таких подвешиваем у въезда в деревню и устраиваем стрельбу по тарелочкам, целя в голову…
Я поперхнулся чаем.
— …гвоздями из строительного пистолета, — закончила женщина, подмигнув мне.
— Именно такой номер. Только из-за превышения скорости.
— Полбутылки — благодарность, а другая половина? — осведомилась она.
Я не забывал о том, что Вернер за мной присматривает. Но случай упускать не хотел. И спросил то ли в шутку, то ли всерьез:
— Мы друзья, так ведь?
— Минут десять, может, чуть больше.
— Что до меня, этого достаточно, чтобы воздвигнуть целые царства.
— Хорошо, мы друзья. Выкладывай, что у тебя на уме.
Я отхлебнул чаю.
— Я хотел бы расспросить Макса о Блеттербахе.
Улыбка исчезла с губ Верены. Глубокая морщина пролегла между бровями. Всего на одну секунду: потом ее лицо разгладилось.
— Разве в Туристическом центре тебя не нагрузили брошюрами?
— Брошюры брошюрами, — осторожно ответил я, — но я бы хотел побольше узнать об убийствах восемьдесят пятого года. Из чистого любопытства, — добавил я после паузы.
— Из чистого любопытства, — повторила она, вертя в руках чашку. — Чистое любопытство по поводу одной из самых скверных историй в Зибенхохе, да, Сэлинджер?
— Такова моя природа, — произнес я самым легкомысленным тоном, пытаясь обратить все в шутку.
— Бередить старые раны? В этом твоя природа?
— Я не хочу показаться…
— Ты не кажешься. Ты такой и есть, — отрезала она сухо. — Теперь забирай свою бутылку и уходи.
— Но почему? — удивился я такой запальчивости.
— Потому, что я с восемьдесят пятого года не могу справлять свой день рождения: такой причины тебе достаточно?
— Не…
Да, 28 апреля. Ее день рождения.
Все для меня разъяснилось. Я покраснел.
Потом глубоко вздохнул:
— Может быть, Макс придерживается другого мнения. Может быть, он хотел бы рассказать и…
Я осекся.
Ненависть и боль. Вот что прочел я на ее лице.
Огромную боль.
— Это не обсуждается.
— Почему?
Верена сжала кулаки.
— Потому… — ответила она еле слышно, вытирая слезы. — Пожалуйста, Сэлинджер. Не говори с ним об этом. Не хочу, чтобы он страдал.
— Тогда, — сказал я, — почему бы тебе не поговорить об этом со мной?
Судя по тому, как менялось выражение ее лица, в уме Верены происходила яростная, жестокая битва.
Я молча дожидался ее исхода.
— Пообещай, что после не станешь с ним говорить.
— Обещаю.
«Б» — «брехня».
«Б» — «брехун».
«У» — «улыбка».
— Можешь довериться мне.
— Это ведь, — спросила она, — не для фильма, правда?
— Нет, это вроде как хобби.
Должен признаться: слово я выбрал неудачно. Однако, скажи я правду, она бы прогнала меня. В довершение всего я и сам не знал в тот момент, в чем она, правда.
Задавал ли я вопросы из чистого любопытства? Или же и для меня история Блеттербаха превратилась в наваждение?
— Что ты хочешь знать?
— Все, что тебе известно, — отозвался я с жадностью.
— Мне известно одно: я ненавижу то место. Ноги моей там не было с восемьдесят пятого года.
— Почему?
— Ты любишь свою жену, Сэлинджер?
— Люблю.
— Как бы ты относился к месту, где твоя жена потеряла частицу себя?
— Ненавидел бы его.
— Вот именно. Я ненавижу Блеттербах. Ненавижу службу мужа. Ненавижу его мундир. Ненавижу его охоту за браконьерами, его шоу перед вновь прибывшими, — она огляделась вокруг, — ненавижу эти проклятые корзинки с фруктами.
Она высморкалась, перевела дух.
— Макс хороший человек. Один из лучших. Но это дело оставило на нем свой след, и мне бы так хотелось уехать отсюда. Послать к черту Лесной корпус, Зибенхох, наш дом. Но это невозможно. Это как шрам, — она указала пальцем на полумесяц у моего виска, — только у Макса он вот здесь. — Она прижала руку к сердцу. — Ты можешь уехать, но унесешь свои шрамы с собой. Они часть тебя.
— Понимаю.
— Нет, — возразила Верена, — не понимаешь.
Но я понимал. Бестия тому свидетель.
— Должно быть, вам пришлось несладко, — посочувствовал я.
— Несладко? — фыркнула Верена. — Несладко, говоришь? Я собирала его по кусочкам. Бывали дни, когда я хотела бросить его. Уехать отсюда, оставить все. Сдаться.
— Но ты не сдалась.
— Ты бы бросил свою жену?
— Я бы остался.
— Вначале он не хотел говорить об этом. Я умоляла его обратиться к психологу, но он всегда отвечал одно и то же. Ему не нужен доктор, ему нужно немного времени. Время, твердил он, — прошептала Верена, качая головой, — это только вопрос времени.
— Говорят, время лечит.
— Пока не убивает, — с горечью возразила Верена. — А история бойни на Блеттербахе — настоящее проклятие. Ты ведь знаешь об остальных? Ханнес убил Хелену, Вернер уехал, ни с кем не попрощавшись. Собрал вещички и был таков. Да и до отъезда он почти не высовывался, редко когда можно было с ним обменяться словом. Он стал другим. Молчаливым, грубым. Было видно, что он не мог больше здесь оставаться. А потом Гюнтер.
Верена схватила себя за плечи, как будто ее била дрожь.
