Федоров (Иннокентий Васильевич, 1836–1883) — поэт и беллетрист, писавший под псевдонимом Омулевского. Родился в Камчатке, учился в иркутской гимназии; выйдя из 6 класса. определился на службу, а в конце 50-х годов приехал в Петербург и поступил вольнослушателем на юридический факультет университета, где оставался около двух лет. В это время он и начал свою литературную деятельность — оригинальными переводными (преимущественно из Сырокомли) стихотворениями, которые печатались в «Искре», «Современнике» (1861), «Русском Слове», «Веке», «Женском Вестнике», особенно же в «Деле», а в позднейшие годы — в «Живописном Обозрении» и «Наблюдателе». Стихотворения Федорова, довольно изящные по технике, большей частью проникнуты той «гражданской скорбью», которая была одним из господствующих мотивов в нашей поэзии 60-х годов. Незадолго до его смерти они были собраны в довольно объемистый том, под заглавием: «Песни жизни» (СПб., 1883).Кроме стихотворений, Федорову, принадлежит несколько мелких рассказов и юмористически обличительных очерков, напечатанных преимущественно в «Искре», и большой роман «Шаг за шагом», напечатанный сначала в «Деле» (1870), а затем изданный особо, под заглавием: «Светлов, его взгляды, его жизнь и деятельность» (СПб., 1871). Этот роман, пользовавшийся одно время большой популярностью среди нашей молодежи, но скоро забытый, был одним из тех «программных» произведений беллетристики 60-х годов, которые посвящались идеальному изображению «новых людей» в их борьбе с старыми предрассудками и стремлении установить «разумный» строй жизни. Художественных достоинств в нем нет никаких: повествование растянуто и нередко прерывается утомительными рассуждениями теоретического характера; большая часть эпизодов искусственно подогнана под заранее надуманную программу. Несмотря на эти недостатки, роман находил восторженных читателей, которых подкупала несомненная искренность автора и благородство убеждений его идеального героя.Другой роман Федорова «Попытка — не шутка», остался неоконченным (напечатано только 3 главы в «Деле», 1873, Љ 1). Литературная деятельность не давала Федорову достаточных средств к жизни, а искать каких-нибудь других занятий, ради куска хлеба, он, по своим убеждениям, не мог и не хотел, почему вместе с семьей вынужден был терпеть постоянные лишения. Сборник его стихотворений не имел успеха, а второе издание «Светлова» не было дозволено цензурой. Случайные мелкие литературные работы едва спасали его от полной нищеты. Он умер от разрыва сердца 47 лет и похоронен на Волковском кладбище, в Санкт-Петербурге.
Зимнее утро. Крошечное село Крутые Лога, или, говоря официальным языком, Крутоголовская почтовая станция, только что проснулось; по крайней мере, дым так и валит воронкообразными столбами из низеньких труб, застилая собою и без того хмурое небо. Сказать положительно, который теперь час, решительно невозможно. Во всем селе только двое часов, у смотрителя да у священника. Но смотрительские часы остановились еще месяц тому назад: «устали, мол, все ходить да ходить без починки», так что смотритель записывает уже приход и отход почты не по ним, а по расписанию губернской конторы, висящему в березовой рамке над его супружеским ложем. Правда, на одни сутки он и вообразил было себя часовым мастером: разобрал все колеса и выдул из них столько пыли, что присутствовавшая при этой операции смотрительша даже чихнула раза три, обозвав тут же сгоряча своего сожителя «проклятым копалой», причем попыталась было доказывать ему, не понимая, конечно, назначения губернской конторы, что это ее дело, а не его, смотрителя; но старик никаких резонов не принял и до позднего вечера провозился с разными винтиками и колесиками. Как бы то ни было, только за ночь, и должно быть — не кто иной, как враг рода человеческого, так ухитрился перепутать всю эту и без того мудреную механику, что смотритель на другой день решительно не мог взять в толк, каким бы родом привести ее в прежний порядок, и наконец решился сложить «как бог на душу положит», отчего к концу работы внутри часового ящика и получился вместо обычного механизма — чистейший кавардак. Это не помешало, однако же, смотрителю повесить часы на старое место, с глубокомысленным лицом толкнуть маятник. Но бедняжка только крякнул: «Вот тебе, дескать, и раз!» — и затрясся как в лихорадке; тем дело и кончилось. Что же касается священнических часов, то хотя отец Прокофий, по свойственному его сану смирению, и не доходил до подобного импровизаторства, но вот уже другая неделя, как он в разъездах по требам. Часы у него суточные, а попадья как на грех отличается преимущественно способностью не уметь делать именно того, в чем не затруднилось бы и малое дитя, так куда уж ей заводить часы. «Не решаюсь без батюшки», — заметила она раз по этому поводу одной деревенской бабе, да так все и не решается.
Надо полагать, однако ж, что уж час восьмой есть на дворе. Именитый крутологовский гражданин Максим Фи-липпыч Мясников, он же и почтосодержатедь станции, натянул уж новый полушубок и опоясывается синим кушаком — значит, на улицу собирается; а раньше других у него и заводу нет выходить из избы. Косоглазая и невыразимо-сдобная сожительница его, Анисья Петровна, давно успела коров подоить и сидит теперь, «чайком балуется»; а это уж несомненный признак, что не очень рано на дворе. Супруги беседуют.
— Куды эфто, Филиппыч, собираетесь?
— Да смотрителя надо сходить проздравить…
Молчание.
— Чем будете проздравлять-то?
— Да зелененькую все надо…
Молчание.
— Поди, и двух будет?
— Нет, видно — не будет!
Супруг сердито сплевывает; супруга наливает себе шестую чашку чая.
— Чайку бы выпили на дорогу…
— Пей, коли влезает. Што мне в ней, в траве-то в эфтой: у смотрителя водки выпью…
— Все бы чашечку…
— Ну тебя с чашечкой! Пристала. Право, пристала!
Молчание; угрюмое расчесывание бороды.
— Поди, и мне надоть пойти к Марье Федоровне с поздравкой?
— Эфто ваше дело, бабье…
Супруга наливает себе седьмую чашку.
— С молочком-то как славно пить: выпил бы ты одну чашечку, ей-богу…
— Это чего же ко мне баба-то пристала? Тьфу ты!
Недовольное молчание с обеих сторон.
— Однако и мне чего-нибудь снести Марье-то Федоровне?
— Ну, и снеси.
— Не знаю, чего снести-то?..
— Коли не знаешь, так и толковать нечего.
Молчание.
— Курочку ли, чего ли снести?..
— Ну, курицу неси.
— Опять же, чтоб замечания не было от нее какого…
— Ни почместерша — не побрезгует. Каки таки твои доходы-то? Много у нас с тобой доходов-то!
Молчание.
— Тоже не нищие какие, поди…
— Толкуй с тобой!
Супруг надевает шапку и рукавицы.
— Не то снесу уж ей курочку да петушка?
— Да неси ты, леший тебя дери, что хошь! Мне-то како дело. Как банный лист пристала!
Супруг хлопает дверью и удаляется, все еще ворча себе поднос: «Пристала как банный лист, право». Супруга наливает себе восьмую, вряд ли, впрочем, последнюю чашку, раздумывая вслух: «Снесу уж либо ей петушка да курочку?»
В ямской избе тоже идет беседа, но только беседа не в одиночку, а гуртом, в несколько голосов разом.
— Робята, кто вчерась кульера возил?
— Пайков, надо быть, Демка.
— Ты, что ль, Демка, кульера возил?
— Я.
— Он, братцы, теперича и говорить не станет с важности…
Смех.
— Ты, што ли, язык-то у меня съел?
— Он те сколько, Демка, на водку дал?
— А те што?
— У него, робята, эфта водка те в зубах засела — посейчас выплюнуть не может…
— Ой ли?
— Право слово, так.
Смех.
— Взаправду, братцы, у него щака спухла…
— Глаза у те, видно, спухли, пучеглазый!
Смех.
— Ишь кульер-от как его навострил!
— А ты б ему, Демка, сдачи, брат…
— Нельзя! Больно крупную закатил.
