«Вместе со мной сидел паренек, – рассказал танкист. – На вид ему было не более 15 с половиной лет. В армию он попал непонятно как. Учился в Ленинграде в ФЗО. При организации добровольческих ополченских отрядов каким-то образом подделал себе лишних два года и был принят в армию. После недолгих обучений попал на передний край. Сначала был связным у командира батальона. Командира убило осколком снаряда, новый командир направил его в роту стрелком. Холод, а иногда и голод – малому все это изрядно надоело. Он специально высовывал руки из окопа, чтобы его ранило, и он мог попасть в госпиталь. Пули свистели рядом, даже попадали в рукава шинели, но рук не задевали. Мать его живет недалеко от Валдая, в деревне. Он часто писал ей письма и получал от нее. Во всех письмах она возмущенно писала об одном и том же: «Как ты мог попасть в армию? Ведь тебе чуть больше 16-ти». Затем просила его, чтобы он ходатайствовал об отпуске. В одну из разведок боем захватили не только передний край немцев, но и врезались глубоко во второй эшелон. Он наткнулся на землянку, по-видимому, каптерку немецкого фельдфебеля. Набрал себе 30 ложек и 20 немецких алюминиевых кружек, несколько столовых ножей. Ночью решил отправиться домой в деревню к матери. Прошел он более 50 километров, и был задержан».
«Ну и что же ему?» Танкист не дал мне договорить: «Не знаю, но мне кажется, расстреляли как дезертира. Здесь ведь так. Если придумают назвать тебя верблюдом, то тебе уже никак не удастся доказать обратное. Правда, всех стричь под одну гребенку нельзя. Среди следователей есть хорошие, умные ребята».
Я подумал про лейтенанта Попова, этот, только попади к нему в руки, любую небылицу сочинит, а слабохарактерного человека вынудит подписать себе смертный приговор.
Танкиста освободили раньше меня. Он с большой радостью показал мне направление на пересыльный пункт, а там куда пошлют. Он уехал, и я остался один. На кухне у повара было неудобно торчать. Поэтому мне оставалось только читать все, что попадет под руку. В основном старые газеты, брошюры. Книги были редкостью.
На всех фронтах определились твердые линии обороны, шли ожесточенные бои. Фронтовая газета писала, что 2 ударная армия гонит немцев и подходит вплотную к старому русскому городу – Новгороду.
Немцы чувствовали себя полными хозяевами неба. Их самолеты на небольшой высоте нагло летали в наших тылах, а "рама" все время висела в воздухе над нашими эшелонами линии обороны. Высматривала добычу. В случае обнаружения стервятники с ожесточением уничтожали наши подкрепления.
Были часты случаи, когда немецкий самолет гонялся за одним нашим солдатом. Редкому удавалось в чистом поле спрятаться от нависшей над головой смерти с черными крестами. Наземные войска немцев, имевшие большое превосходство в вооружении, организации снабжения боеприпасами и продовольствием, ждали весны, тепла, чтобы снова ударить по нашим городам.
С военнопленными немцами наши особисты обращались очень культурно, создавали им условия лучше, чем для своих бойцов. Поэтому немцы, попавшие в плен, вели себя развязно. На допросах хамили, говорили, что летом 1942 года всей России будет капут. Русские мужчины, веками привыкшие терпеть оскорбления от немцев, даже от пленных оскорбления принимали как должное. С большинства прогрессивных солдат, замороченных геббельсовской пропагандой о непобедимости своей армии, спесь была сбита, так как русские не только научились хорошо обороняться, но уже активизировались и начали лупить немцев. Повели на всех фронтах наступательные бои, правда с большими людскими потерями.
Особисты, по-видимому, по всем запросам получили ответы. Установили мою личность, но с отсылкой в армию не спешили. На мой вопрос, скоро ли я расстанусь с ними, отвечали: «Ты должен радоваться такой жизни. Живешь, как на курорте, а все недоволен». Офицеры, часто ночевавшие со мной в землянке, говорили разное. Одни утверждали, что направят в штрафную роту, другие говорили, что пошлют работать на завод куда-нибудь на Урал.
Один старший лейтенант, мой земляк, очень уверенно говорил: «Ты родился под счастливой звездой, поедешь на Дальний Восток. Там прокантуешь всю войну. После окончания приедешь домой здоровый, невредимый, все невесты будут твои, а их много будет».
Все офицеры, редко проживавшие со мной в землянке, были бывшими работниками милиции и НКВД. Поэтому они со мной были сдержанны. На все мои вопросы отвечали шутками. Служба их была нелегкая и опасная. В чем она заключалась, я так от них и не узнал.
Март вступал в свои права. День становился заметно длиннее. Днем начинало греть солнце, а на припеках появлялась вода. Ночи были холодные. Солнечные дни сменялись ненастными. Шел снег, бушевала метель. Снова тишина и яркое солнце. В один из таких мартовских дней я был приглашен к подполковнику. Он шутливо сказал: «О, как здорово ты отдохнул у нас. Поправился, похорошел, хоть жени сейчас. Пришел сюда настоящим заморышем».
