Пред царственные очи калги Ломакина доставили на грубо сколоченных носилках. Несли свои, казаки. Тоже побитые, пограбленные, в синяках и ссадинах.
— Мой государь, самодержец всея Руси, Михаил Федорович шлет привет своему царственному брату и желает пребывать с ним в мире, — приветствовал Ломакин калгу.
Калга знал о пытках, которые перенес посол, удивлялся его живучести и твердости и потому приказал:
— Этому смелому и сильному человеку, ни разу не крикнувшему на пытках, выдерите половину бороды и отпустите с миром. Мне любопытно, будет ли он теперь кричать?
Ломакин не кричал. Его снова повезли в Бахчисарай, теперь к нуреддину. С Ломакиным отпустили едва живого Фустова.
Везли послов в санях, то снегом, то грязью. Зима в Крыму татарам под стать — ненадежная.
У нуреддина послам была та же честь. Фустова сажали на горячую железную "кобылку".
Обещали на пытках до смерти замучить, если послы не сделают подарков женам и матери нуреддина.
Деньги в долг попросили у еврея Береки. Он русским никогда не отказывал, но такие проценты заломил, что пришлось отказаться.
Выручил дядька Бегадыровых детей, аталык[66] Осан. Ссудил Ломакину 75 рублей.
Говорил воспитатель царских детей против царя:
— Нашего хана ничем не задобрить. Посылать в Крым послов — только вашему царю досаду доставлять, а нам, простым людям, — тревогу. Так и до войны большой недолго. Поминки впредь нужно давать на размене послами. Да хорошо бы на размене Маметшу за его неправды схватить и сделать с ним то же, что с вами он тут делает.
Ломакин с Фустовым слушали, но помалкивали. Может, аталык Осан от сердца говорит, а может, слова его — ловушка.
На время о послах забыли, близилась ханская свадьба.
Из Черкессии привезли черкешенку, приехали гости, начались пиры. Ручейками в разные стороны побежали деньги. Тут Бегадыр снова вспомнил о русских послах.
Повелел им хан дать деньги двадцати его ближним людям.
Раны затягивались. Принимать новые муки сил не было. Взяли-таки послы у ростовщика Береки деньги, заплатили ближним людям царя.
13 марта — недобрый день — хан Бегадыр потребовал, чтоб Ломакин и Фустов приняли на себя 1900 золотых. Хан Бегадыр считал, что ему этих денег не дослали из Москвы.
Послы отказали хану.
Их повесили за руки друг перед другом и пытали по очереди восемь суток. Послы терпели.
Тогда хан Бегадыр приказал всех посольских людей — 68 человек — вести на невольничий рынок.
По 50 рублей за человека: казаков, подьячих и прочую прислугу купил все тот же Берека.
Послы сдались.
Записали на себя и 1900 золотых, еще серебром три с половиной тысячи за выкуп посольства.
В тот же день Фустова и Ломакина позвали во дворец Гиреев.
Хан Бегадыр встретил их ласково:
— Отпускаю домой вас, московские гости. Поедете хорошо, без мытарств, с моим послом, которого я посылаю к брату моему, царю Московскому Михаилу Федоровичу… Я верю, что Азов взят казаками без ведома московского царя, но с потерей Азова нашему царству причинено всяческое утеснение, и потому пусть мне привозят двойные поминки и сверх того 7 тысяч золотых для меня, для калги — 1000, 500 — для пуреддина и для младшего моего брата — 300.
Иван Фустов в ответной речи обещал, что Азов будет возвращен, но особенно не ручался. На двойные поминки послы были согласны, но без запросов.
Татары дивились, как это русские находят в себе силы возражать, а потому в награду за твердость хан пригласил послов посетить вместе с ним Успенский пещерный монастырь, расположенный в ущелье, между Бахчисараем и крепостью Чуфут-кале.
По узкой тропинке мимо выдолбленных в горе келий монахов и отшельников поднялись в главный пещерный храм.
Монахи пели, но казалось, поют не в храме, а внутри горы.
— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Го-о-о-споди, по-милу-у-у-у-й!
Монахи пропели тихо, по певцы, сидящие в глубине горы, ответили им тотчас и с троекратной мощью:
— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Го-о-осподи, по- омилу-у-у-у-й!
Возглас переплелся с возгласом, пришедшим с другой стороны из ущелья: сильным, небесным, отрешенным, — а потом раздались дальние, убегавшие, как волны, шепоты:
— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Го-о-осподи, по-омилу-у-у-у-й!
У Фустова и Ломакина по лицу бежали слезы. Родное. Родное все, хоть монахи в большинстве греки. Черны, горбоносы.
Хан Бегадыр выстоял службу до конца. Уходя, положил на блюдо кошелек с золотом. Смотрите, московские послы, ханы Бахчисарая пекутся о благополучии христиапского монастыря.
Службу хан слушал серьезно. Видно было, что пение монахов и отклики гор волнуют его. Хан нахмурился, когда его отвлекли от внутреннего самосозерцания. Маметша-ага что-то стал нашептывать хану, тот выслушал с капризной миной на лице и даже рукой отмахнулся.
— Оставь меня! — услышал Фустов раздражительный ответ. — Оставь, я слушаю песнопения!
Утром следующего дня Ломакин и Фустов были отпущены в Москву.
Земля Крыма цвела.
Устилая дорогу послов зелеными травами, бежала, как скороход, босоногая девушка-весна. Загорались в степи алые огоньки маков.
Да полно, маки ли это? Не кровь ли загубленных крым- цами людей выступала из-под оттаявшей земли?
