Наконец Худоложка подошел к Георгию, обнял его, поднял одной рукой за талию и провозгласил:
— Это мой лучший друг Свист. И в честь нашего вечного товарищества я ставлю ведро самой крепкой!
— Э, так не пойдет! — возразил Георгий. — Ставлю два ведра.
— Согласны! — гаркнули казаки. — Ты парень с мозгами. Айда к нашей хозяюшке. Берем тебя в долю.
Столовались казаки у вдовы Маши, у той самой, которая сына с первым зубком на круг вывела.
Маша красавица, и хоть молода, казаки ее почитали за мать.
Ели казаки молча, но тут водочка подоспела. Выпили — порозовели, другой раз выпили — пошевелились, а с третьей — песню запели:
На Дону-то все живут, братцы,
люди вольные,
Люди вольные живут-то,
донские казаки.
Собирались казаки, други, во единый
круг,
Они стали меж собою да все
дуван делить!
Как на первый-то пай
клали пятьсот рублей,
На другой-то пай они клали
всю тысячу,
А па третий становюш красну
девицу…
"Разбойничьи песни-то!" — подумал про себя Георгий.
На его плече лежала огромная тяжелая рука Худоложки. Сидел Георгий за столом с настоящими казаками, которые взяли у турок Азов, которые ходили на чайках в Кафу, и в Тамань, и под сам Царьград, а на конях ходили к Перекопу и к Бахчисараю, по Дону и по Волге до самого Каспия.
А ведь распорядись судьба по-другому, всю жизнь свечи бы лил да варил мыло.
Наступило утро, когда наконец-то отбражничались. Спозаранку в курень Худоложки явился от войскового атамана писарь, принес чертеж. На сегодня казакам и строителям Тургенева надлежало углублять ров и поднимать стены бастиона Цобраколь.
Лицо писаря, его голос были Георгию знакомы, но где он мог видеть этого ученого казака?..
И когда писарь пошел из куреня, Георгий потянулся следом. На улице писарь обернулся вдруг к нему и, чуть смягчив холодное лицо улыбкой, сказал:
— Долго же ты шел к Азову, Георгий!
— Вспомнил!
— Что ты вспомнил?
— Тебя! Ты тот самый швед.
— Меня зовут Федор Порошин, Георгий. Рад, что ты в нашем городе. Вот только и поговорить-то не удастся. Уезжаю сегодня.
— Далеко?
— Далеко, Георгий. Коли жив буду, вернусь в Азов, а коли вернусь, так и тебя найду, тогда и поговорим.
— А ведь я твой завет не забыл, — быстро затараторил Георгий на хорошем турецком языке.
— Ого!
— Получается?
— Получается… Ей-ей, ты мне нравишься, казак! Казак?
— Казак! — смутясь, согласился Георгий.
— Ни о чем тебя спрашивать не буду, но, глядишь, коли ты в языках преуспел, идти нам с тобой одной дорожкой. Будь здоров, Георгий!
— И тебе счастливо!
Они обнялись, и помешкав, поцеловались.
— Ты знаешь нашего писаря? — удивился Худоложка.
— Из Москвы вместе бежали.
— Вон какие куролесы!
— Уезжает он.
— В Яссы небось, к молдавскому господарю. Лазутчиком,
"Лазутчиком? В Яссы? — горько задумался Георгий. — И я
лазутчиком. В Азов".
Вспомнил отца Бориса, тоскливо стало: люди ему душу открывают, а ему надо все слушать и мотать на ус: в Москве хотели знать, чего ждать от казаков. И тут, как нарочно, Худоложка сказал:
— Завтра послы персидского шаха приезжают.
Послов принимают атаманы, разговоры атаманы ведут с послами наитайнейшие. Да только у послов — секретари, у атаманов — есаулы, у послов да секретарей — слуги, у атаманов да есаулов — ближние дружки.
Приметил Георгий одного перса. Тот все по базару ходил, к серебряным кольцам приценивался. Купил Георгий самое дорогое кольцо, с алмазиком, и к персу подкатился. Поглядел перс на колечко, глаза у него загорелись, но руками разводит.
— Дорого! — по-своему сказал, а Георгий ему по-турецки:
— Давай меняться! Приноси вечером свой товар ко мне домой.
И показал, где живет.
Пришел перс. Принес три халата. Георгий сделал вид, что халаты ему очень понравились. Поменялся, стал угощать чужестранца.
— Скажи, как величать тебя,
— Меня зовут так же, как нашего великого шаха — Сефи, да продлит аллах дни его блистательного правления.
— А меня зовут Георгий. Выпьем же первую чашу за дружбу!
Перс помялся, но отказаться не посмел. Выпили за дружбу. Потом выпили отдельно за шаха Сефи, за царя Михаила и за Войско Донское. Развязало вино языки.
— Я против тебя никогда не подниму сабли! — клялся Георгий.
А Сефи удивился:
— Зачем же нам ссориться и воевать друг с другом, когда мой великий шах зовет Войско Донское к себе на службу. Мой великий шах Сефи восхищен казаками. Вы такую крепость у турок отобрали. Теперь весь мир над Мурадом хохочет. Мой великий шах просит ваших атаманов прислать к нему знаменитых казаков, и он этих казаков наградит.
— Твой шах Сефи воистину щедрый государь.
Перс пьяно покрутил головой:
— Мой великий шах — кроволиец. Говорят, он родился с руками, полными крови. Его дед, шах Аббас, тогда сказал: "Много же этот мальчик прольет крови". И те слова стали пророческими. Шах перебил всех великих воинов, сам он страха не знает, но мы проигрываем туркам битву за битвой, мы бегаем от турок, а давно ли минуло время Аббаса, когда турки бегали от нас? Шах Аббас тоже был кроволиец, но
Сефи превзошел его в этом, только в этом, только в дурном…
Отец Варлаам выслушал Георгия, одобрительно кивая на каждое его слово.
