— Господи! Хоть бы капельку! Ванечке! Русского молочка!
Вбежала в комнату кормилица, всплеснула руками, увидев свою хозяйку в таком виде. Схватилась за мальчика, а Надежда не пускает. Всего, может, секундочку не отпускала, а потом — поникла и отдала.
Тут уж другие служанки примчались, но Надежда опамятовалась.
— Что глядите? Подайте новое платье, какое принес мне Кизлярагасы.
Вечером Надежда уже сидела у изголовья разбитого параличом падишаха.
Падишах косил на нее левым здоровым глазом, правый был закрыт, и из этого здорового глаза у него текли слезы. Надежда отирала распухшее лицо больного, шептала непонятные, но ласковые слова, и падишах засыпал.
Колокола всю свою медную, посеребренную радость вызванивали до последней копеечки, а потому чудились золотыми.
Георгий влетел на монастырский холм, из-под руки оглядывая в весенней горьковатой дымке город Яссы — столицу многохитрого волка, господаря волка, ибо Лупу — волк.
В сиреневой дымке, поднявшейся над землей, сияли золотые купола и пробивались к небу каменные ростки башен и шпилей, но увидал все это Георгий в один пригляд. Конь задрожал, захрапел, попятился, приседая на задние ноги.
— Господи, помилуй! — воскликнули за спиной подоспевшие казаки, и только теперь Георгий увидел то, что было перед ним, — столб с перекладиной, веревка, а на веревке — мертвяк. А пониже — другой столб, а там третий, и видимо- невидимо таких столбов вдоль дороги до самого города. И ни один из них не пустовал.
Все сорок казаков, приехавших за тысячу верст поздравить господаря с молодой женой, теснились на холме в страхе и смятении: то ли поворачивать, пока голова на плечах, то ли подождать да разузнать хорошенько, что такое приключилось в богатом городе Яссах.
— Господь милостив, поехали с божьим именем на устах! — так сказал ехавший среди казаков старец-монах, посол московского царя грек Арсений.
— В проруби воду не пробуют, однако и не лезут в нее, коли время для иордани не пришло, — пробубнил Худоложка.
— Это гайдуки, — сказал монах. — Господарь Василий Лупу дал обет перевести разбойное племя. Эти пойманы и повешены, дабы не могли испортить свадьбы господаря с черкесской княжной.
Свадебный пир шел уже вторую неделю.
Княжна, по обычаю своей страны, первый день стояла в комнате невесты на серебряных ходулях-туфельках в пол- казацкого седла высотою, в прекрасных, с рукавами-крыльями, одеждах, придуманных в горах Кавказа.
Ее муж был немолод, но он был государь, а в детстве она любила сказки о заезжих принцах. Сказка обернулась былью. Да ведь и то, не в гарем угодила, а стала женой — единственной — христианского православного царя, на земле которого горы и долины, города и виноградники. И виноградари, и золотое вино, и лучшее вино — зеленое, из лучшего котнарского винограда. Его нельзя перевозить. На четвертый год выдержки оно становится крепким, как взрыв пороховой бочки, и чем оно старее, тем зеленее. Здесь каждый сорт вина превосходный: грыса, бербечел, фрункуша, бусуен, пе- лин…
А потому и пляшут здесь быстрее, чем бежит по сухой степи огонь, поют, забывая все горести, все грехи, совершенные и которым еще предстоит отяжелить душу.
У княжны были черные, сверкающие, как черный алмаз, глаза, белое, тронутое румяностью восхода лицо, шелковое море черных прямых волос и нездешняя, простенькая, как полевой цветок, который не боится быть таким, каким он родился, улыбка.
Василий Лупу, седой висками, усами, но сильный, большой, смеющийся, в счастье шел в тайник к своим сокровищам, и он не мог не разделить с княжной этой страсти своей, этой тайны, великого своего волшебства, которое удержало его у власти больше двадцати лет.
Княжна обрадовалась блестящим камешкам, как сказке. Она сначала боялась дотронутся до всех этих чудес, и Лупа взял тогда пригоршню изумрудов и пересыпал княжне в тонкие ладошки-лодочки. Она стала играть каменьями и жемчугом, глядеть через них на свечи, ловить свободной рукой длинные огни-мечи, летящие из бриллиантов. И потом, отложив игрушки, княжна таким долгим, благодарным взглядом одарила господаря, что он понял — княжна будет верна ему, даже если его и на свете не будет. И он, мудрый и мудреный человек, понял: не ради камешков эта верность, не потому, что судьбой княжна теперь в доле, а потому, что она приняла со страстью и эту тяжкую тайну, это бремя — быть хранителем и накопителем чудес земных и рукотворных, она разделит все, что ни пошлет судьба Лупу и ей, стало быть…
Он сказал:
— От московского царя прибыл посол с подарками, а с послом приехали донские казаки, у которых есть свои подарки. И что бы ни привезло это посольство, я дарю тебе. В твою казну.
— Спасибо, князь, — склонила голову княжна. — Это будет мое, но пусть это будет и твое.
Ей тоже хотелось сделать мужу подарок, и она спросила:
— Не изволит ли государь посмотреть танцы джигитов и девушек моей страны?
С княжной прибыла сотня джигитов и полсотни служанок.
