Бояре в домах заперлись. Царь, замешкавшись, из Москвы не сбежал, а теперь поздно, потому из Кремля — ни шагу, про церкви и монастыри, в какие хаживал, думать забыл.
Вот и спохватились дворяне, они — защита государства, У царя не в чести, жалованье им не платят — казна пустая. Поместья их в запустении. Выжившие после мора крестьяне бегут в сильные села бояр. Удержу никакого нет, и никто им не препятствует.
"Да куда ж думные-то глядят, правители-то?" Мысль, как огонь по сухому дереву, с веточки на веточку, до вершины, а там и рвануло ясным огнем.
В единый час дворянское войско превратилось в бешеную толпу, и толпа эта, круша любую поперечную силу на своем пути, кинулась на кремлевский холм.
Царевич Алексей учился петь по крюкам. За его занятиями, как всегда, глядел Борис Иванович Морозов, а пению обучал медногласный дьякон Благовещенской церкви.
Тоненьким голоском царевич, глядя на крюки, пел "Песнь восхождения". Голосок взлетал, как птичка, над зелеными да голубыми рисованными травами храма, и Борис Иваныч от умиления тер кулачищами глазки, а дьякон, растроганный чистотой и высотой детского голоса, дабы оттенить его, могуче исторгал глубинные стенания души: "Не смирял ли я и не успокаивал ли души моей, как дитя, отнятое от груди матери? Душа моя была во мне как дитя, отнятое от груди…"
Дверь вдруг распахнулась, и в комнату вбежал в развевающейся шубе старик Шереметев.
— Царевича живо в дальние покои!
— Что? Что? — закудахтал Морозов, озираясь и прислушиваясь одновременно.
— Дворяне взбунтовались, рвутся в покои государя!
Кинулись бежать; Алеша понимал: стряслась беда преогромная, коли его спасают.
— Батюшка где? — закричал он, цепляясь за рукав ше- реметевской шубы.
— Сынок! Алеша! — Навстречу из бокового перехода вышел отец. Остановились на мгновение, кто-то из слуг прибежал, принес царскую шапку и державу. Михаил надел шапку, взял знаки своей самодержавной власти.
— Где патриарх Иоасаф?
— Идет патриарх!
| — В молельню!
— Царевича спрятать надо, — возразил Шереметев, Нет, пусть с нами будет! — закричали бояре.
Стояли под образами внутренней дворцовой церкви, свечи от прерывистого дыхания многих людей, от мятущихся дверей шевелились и вздрагивали.
— Угу-гу-у-у-у! — прокатился, нарастая, странный и страшный гулкий звук.
— Бегут сюда! — сказал ясно, деловито Шереметев.
Он никого и ничего не боялся, но он был недоволен беспорядком и всей золоченой боярской оравой, которая теперь пряталась за спинами государя и его маленького сына.
Сначала Алешеньку своего Борис Иванович Морозов завел в алтарь и сам при нем остался, но бояре зашушукались, и Алешеньку ласково взяли за плечи, вывели из спасительного алтаря, и бояре, расступаясь, дали ему пройти к отцу. Чуть позади него, держа его за руку, стоял белый, как утренний снежок, Борис Иванович.
— Угу-гу-у-у-у! — нарастала бешеная волна человеческого гнева.
Все выше и выше этот стонущий рев и грохот, вот-вот смолкнет на миг, ударит и расшибет, как волна.
Порхнули двери на две стороны. Толпа, давясь, ввалилась в темное, тихое помещение молельни, оробела от этой тишины и полутьмы, раскатилась по стенам, затопляя пространство, но уже без рева и шума. Тотчас сквозь эту тихую "воду" нобежал некий вихрь, целясь на самого государя.
— Прочь! — с саблей наголо, загородив Михаила от этой толпы, выскочил Бунин, седой, грозный, готовый принять смерть. Толпа попятилась.
— Да рази мы на государя! — загудели дворяне. — Да рази мы при дите его, при наследнике…
— Пусть бояр выдает!
— Государь! — закричали, — Выдай бояр-лихоимцев, какие наших крестьян сманивают. Выдай, государь, не перечь!
— Дворяне! — сказал Михаил, его голос взлетел высоко на первом полуслове, а потом как бы сник, погас.
Алешенька видел: по желто-белым щекам отца из-под шапки Мономаха — две дорожки пота, мимо уха, по скулам, по шее…
— Дворяне! — тихо уже совсем повторил Михаил. — А коли бы не вы пришли сегодня за боярскими головами, а бояре бы пришли ко мне за вашими головами? Все вы люди нужные и важные нашему несчастному, разоренному государству. Я не выдам вам на слепое поругание ни одной боярской головы, как не выдам ни одной вашей… Я обещаю послать по всей Руси приставов и еще пуще ловить крестьян и вертать их прежним хозяевам. Я обещаю вам это, верная моя опора, дворяне.
Разъяренные красные морды взбесившихся дворян тишали. Глаза, нагло шарившие по боярам и самому царю, смиренно опускались долу, руки опустились, спины, расправленные гилем, оседали, и вдруг все бунтари рухнули перед царем на колени, и последним, спохватившись, сунул саблю в ножны Бунин.
В тот же день дворянам вышли кое-какие пожалования, угостили их с царского стола и распустили по домам. А тут приспела из Молдавии весточка: турецкий падишах болен, прихода под Азов турецкого войска не будет.
