Сердце — вещун. До Абдуловой сакли — рукой подать. Степь взгорбилась, на горбу лесок, в лесу — прогалина, на прогалине татарские сакли — владения Абдула, а на дороге — бешеная пыль.
— В цепи! — только и успел крикнуть Абдул. Ивана учить не надо. Накинули пленники на себя цепь, а клубок пыли уже вокруг вьется. Грозный татарин коня сдержал, глянул на пленников, на Абдула, на первую повозку, где забросанная шубами — девушка.
Абдул ни жив ни мертв. Грозный татарин — сам Маметша-ага.
У Маметши — глаз на чужое добро стреляный. Подплыл на коне к первой повозке, рукояткой плети скинул шубы и долго, не мигая, глядел на девушку. Потом, не поворачивая головы, плеткой же, поманил к себе Абдула.
— Я тебя не видел, сеймен! Но эта рабыня — моя.
Махнул своим головорезам, и девушка исчезла из повозки.
Ускакали.
Абдул сел в пыль, на дорогу, помолился. А встать не может.
За Перекоп, на Кан-Темира, вышла стопятидесятитысячная армия Инайет Гирея.
Султан не разрешил Кан-Темиру воевать с ханом, и Кан- Темир бежал в Истамбул. Хан Инайет Гирей осадил крепость Килию, требуя выдать имущество Кан-Темира и его семью.
Петр Урусов и мурзы изменили Кан-Темиру и ногайской орде, целовали полу ханского халата, молили о пощаде и просили взять на его государеву службу.
Получив богатства Кан-Темира, его жен и двух младших сыновей, — старшего мурза увез с собою, в Истамбул, — Инайет Гирей подобрел — Килию[14] хоть и пограбил, да не сжег. Петра Урусова и мурз с восемью тысячами ногаев на службу принял и увел с собою в Крым.
В Бахчисарае пошли пиры. Да что-то уж больно весело на них было. Калга Хусам и нуреддин Саадат напивались до видений. Инайет Гирей вина не пил, но веселился под стать братьям, до изнеможения.
Знал Инайет Гирей: дни его ханства сочтены. Порта не терпит строптивых. Не терпит, а на все дикие ханские вольности — ни слова. Чем дольше это молчание, тем страшнее. Он достиг высшей свободы и могущества. Наконец-то он, Инайет Гирей, был хозяином Крыма и степей до украйн Руси и Речи Посполитой.
Но знал Инайет: все это — пока. Да, он хан, но — пока. Он силен, но — пока… Страх его на пороге. И, спеша опередить тот миг отвратительной слабости, когда в дверь сердца постучат Немые собственной души, он продиктовал письмо влиятельнейшему человеку Порога Счастья Верховному муфти Яхье-эфенди.
Едва письмо было закончено, как Инайет Гирей вызвал к себе Маметшу-ага. Приказ был короток:
— Собирай войска!
Следующий приказ писарю:
— Поезжай в Ялту, там у Грамата-Кая моя каторга[15]. Как только взойдешь на палубу, пусть гребцы гребут, а корабельщики поднимают паруса. Письмо отдашь в руки самого муфти Яхьи-эфенди. Ступай, лошади ждут!
Третий приказ был слугам:
— Найдите калгу и нуреддина. Пусть оставят все дела и едут ко мне.
Калга Хусам рассчитывался с запорожскими казаками. Шестьсот воинов ходили с калгой на Кан-Темира. За месяц службы казакам было заплачено девять тысяч ефимков[16]. Теперь калга Хусам собирался отпустить казаков домой, на родной Днепр, за пороги.
Услыхав приказ хана, калга тотчас отправился во дворец. А вот нуреддин Саадат заупрямился сначала. Государственным делом занят был юный царевич.
Перед ним связанный по рукам и ногам на доске, усыпанной тонкими гвоздиками, лежал московский подьячий, привезший Ииайет Гирею и его ближним людям ежегодные поминки. Поминки показались недостойно малыми.
Инайет Гирей требовал прибавку "для своего ханского обновления".
Он, мол, только что вступил на престол, потому в средствах скуден.
На приеме послов Маметша-ага, пе глядя на русов, завел громкий разговор:
— Бьем, бьем московских послов, а толку все нет. Пойти на Русь, отобрать у матери ребенка — и то прибыльнее, чем их проеденные молью шубы.
Калга Хусам, принимая свою долю, закричал на телохранителей:
— Что глядите? Или нет у вас рук, а в руках ослопов? Или вам хочется, чтобы я сам о них свои руки осквернил?
Нуреддин Саадат превзошел своих братьев:
— Если бы не приказ моего брата, я бы с вас, послов, живьем содрал бы кожи и на этих поганых кожах сжег бы ваши поминки. Это не поминки, а бесчестье.
Посла били, на раны, в нос, глаза, рот лили мочу, сыпали соль п пепел. Уши прокололи спицами. В задний проход набивали конский волос и сухую траву.
Подьячий потерял сознание. Его обыскали, нашли восемь рублей и серебряный перстень. Чтобы привести подьячего в чувство, нуреддин приказал положить его опять на доску, а тут и пришли от хана с требованием явиться.
Садясь на коня, нуреддин велел посла оставить в покое, а пытать его людей; пытать до тех пор, пока не дадут за себя по пятидесяти беличьих шуб. И что поделаешь — дали.
Продали сами себя бахчисарайским евреям.
Инайет Гирей прислал за норовистым младшим братом еще одного гонца.
— Царевич, скачи в Чуфут-Кале! Великий хан и калга отправились в крепость.
Нуреддин испугался: что за напасть? Хан и калга в Чуфут-Кале спасаются от грозных набегов казаков. Но в Бахчисарае спокойно. Нежданная дворцовая смута? Или чума?
Страхи нуреддина были напрасны. Всюду спокойствие.
