Не пленника, не сладчайшую грезу детских снов — врага поверженного, а казака наяву. Пахнущего чужим, гадким потом, вооруженного, жаждущего его, Амета Эрена, крови. Но он, Амет Эрен, тоже хотел видеть чужую кровь. Он хотел этого серьезно, без горячки. И потому среди многих врагов видел одного. Других он тоже видел, но только для того, чтобы не позволить им убить себя, а этого он хотел убить сам. Они уже схлестнулись саблями, и Амет Эрен едва удержался в седле. Он не испугался, хотя рука, вцепившаяся в рукоять сабли, опустилась и заныла, все равно он не испугался, он только понял: враг силен, и это очень хорошо: убить такого врага — святое дело.
Лошади унесли их друг от друга, но Амет Эрен поднял свою на дыбы и развернул скорее, чем казак — чубатый, усатый, краснолицый, краснощекий. Эту красную шею Амет Эрен и увидел теперь. Он заставил коня скакнуть и одновременно взмахнул саблей. Казак в тот миг повернул голову — поглядеть, где татарчонок. И надо же — глянул через левое плечо и увидел над собой зависшую молнию и понял, что его сейчас зарубят, потому что правой рукой с саблей он уже не мог снизу отвести удар.
Голова покатилась в бурьян.
Видно, Амет Эрен срезал не простого казака.
— Гей! Гей! — завопили у русских, и сразу двое пустили коней на татарчонка. Они летели к нему с двух сторон: проскочить, развернуться — не успеешь. И Амет Эрен остался на месте, и, когда казачьи сабли взметнулись, чтобы пасть ему на голову, он нырнул под седло. Сабли свистнули по воздуху, а мальчишка точно так же, как в первый раз, развернул коня и снес голову еще одному казаку. Третий пустился наутек, но Амет Эрен догнал и срубил третью голову.
Отряд младшего Ширин-бея собирался улепетывать, но бешеный татарчонок вдруг повернул ход боя. Троих убил, разошелся. Встал на стременах и помчался на русских без страха. А за ним и все татары.
— Аллах! — кричит.
А у мальчишки голос как флейта:
— Алл-аааа-х!
Бросились казаки назад, под защиту пушек.
Амет Эрен еще две головы срубил. Сами татары на него глядят чуть ли не с ужасом. Собрали головы, что он посру- бал, засолили и в мешок к его седлу.
К городу Ширин-бей больше не подступался. Ушел в степи. По дороге на село набежал. По-татарски, ночью. Отряд большой, но порубежные мужики лютые, один десятерых стоит, рисковать Ширин-бей не захотел.
А вот ночью! Налетели. В каждую крышу, в каждый овин по факелу. И как волки — окружили пожарище и ждали зарю и добычу.
Смельчаки, однако, нахватали двадцать человек полона. И хорошо сделали, что зари не ждали. На заре в степи показались казаки. Сунулись татары в деревню, а жители в церкви заперлись. Церковь каменная, казаки близко. Ушли татары, увели с собой двадцать несчастных: пять мужиков, семь мальчиков, четыре девочки и четыре женщины.
Для трехсот воинов добыча невелика.
Высокомерный младший Ширин-бей решил монастырь захватить. Этот монастырь давно уже татарам глаза мозолил. Только монастырь не село.
Ночью монастырь на запоре. Стены крепкие. Монахи в дозор ходят. Осаждать монастырь — дело долгое. Татары городов брать не умеют, а вот хитрости им не занимать. С одной стороны от монастыря — река, с другой — овраг. Овраг огромный, верст на тридцать, и возле монастыря засажен лесом: монахи постарались — дай оврагу волю, он и под монастырь подберется, без осады окружит и проглотит, аки сатанинский змий.
Этим оврагом и крались в монастырь воины Ширин-бея.
Подогнув под себя острые колени, сиганула в речку голенькая молния, а другая молния, поперечная, разбилась о крест колокольни, а третья ткнулась, как перст, в дубраву, и так уж тут хрястнуло, будто переломили хребет большому зверю лосю, и тотчас оплакано было: потекло с неба сильно и ровно.
Спаленная долгим зноем земля поднялась грудью, вздохнула, и сразу же наступила ночь и запахло липами, которые все не цвели, не цвели, да вдруг опомнились.
Небо, смиренное благоуханием, рокотало уже не грозно, а как взыгрывающий гривастый дьякон, хоть и громко, да не страшно, ради рыка и удовольствия.
Чем спокойнее ухали небеса, тем жестче, ожесточеннее бил мокрый человек онемелым кулаком в кованую дверцу белокаменного монастыря.
— Ну погоди ж ты, ирод! — взъярился донятый сторож и отправился к игумену.
Отец Борис возмутился: потревожить из-за какого-то шутолома, бродяги — совсем распустились! Сторож хотел было просить соизволения стрельнуть пугаючи по упрямому отучалыцику, но понял, что прогневал святого отца, и упал на колени.
— Прости, отче!.. Человек тот говорит, что ему за воротами страшно. В овраге, мол, татары притаились. Я на пускаю, а он стучит и стучит.
— Человек конный? — спросил игумен.
— Пеший.
— На лицо?
— Да ничего! Молодой, кажись…
— Русский, спрашиваю, лицом?
— Русский, русский! — Сторож закрестился.
— Один?
— Один.
— Точно один?
— Один.
— Собери людей к дверце, стучалыцика втащите. Ко мне его.
Сторож исчез. Отец Борис потянулся к серебряному колокольчику, помедлил, но позвонил все-таки. Вошедшему послушнику сказал:
— Без шума подними людей, нужных для ратного дела.
