И вот первая беда. По челобитной московского боярина Никиты Одоевского с государевой грамотой на сыск прикатил в Офремово городище пристав с писарем и тремя стрельцами, а с ними человек Одоевского для опознания беглых.
Ну да слава богу, Иван Юрьевич вразумил приказчика, а то пропадай!
Перед церковкой пристав с одоевским холопом медленно обходил согнанных на площадь и выстроенных в ряд людей Тургенева.
Остановились перед кудрявым белоголовым красавцем. Холоп Одоевского присвистнул:
— А ведь ты, кажись, Егорий?
— Ваш? — спросил пристав.
— Да нет. В учениках на мыловарне жил, в Москве.
— Писарь, пиши! — и ойкнул вдруг: — Батюшки светы!
Было отчего ойкнуть. На площадь с охломонами Тургенева, сам с жердякой, влетел Ивашка Немчин. Двинул пристава. Убил бы! Стрельцы спасли. Ощетинились рогатинами, подхватили пристава, к лошадям — и деру!
Человека князя Одоевского у стрельцов выхватили, и кто чем! Кабы не поп — убили. Подняли чуть живехонького.
Георгий в суматохе головы не потерял. Не для того ушел из Москвы, чтоб в Офремовом городище на Тургенева спину гнуть, — исчез.
В тот шумный день кончилось тихое житье новых городов.
Младший сын Ширин-бея рыскал по русским украйнам. Отряд в триста сабель не иголка в стогу сена, но старый воин Абдул, советы которого для Ширин-бея были приказом, будто шапку-невидимку на отряд накинул. Молодому бею хотелось шума, пожаров, крови и добычи, но он знал: маленький человек Абдул — человек Маметши, стало быть, глаза и уши самого хана. Приходилось терпеть, и вскоре младший Ширин-бей возблагодарил аллаха за дарованное свыше терпение. У речки Липовицы, в Шацкой степи, увидели нежданный город. Тотчас отпрянули назад, а вперед по совету Абдула с десятком лошадей, якобы для торговли, отправился сам Абдул с малолетком Амет Эреном.
Русский свежесрубленный городок был как диковинпая игрушечка.
Татар в город пустили. Лошади были нужны, но стольнику Роману Боборыкину, который ставил город, хотелось еще и пугнуть крымцев. Пусть поглядят на крепость, пусть посчитают пушечки, а их по стенам — без одной сорок. На дюжих стрельцов поглазеть крымцам тоже ахти как полезно. Благо в Тамбове теперь каждый второй — стрелец или казак.
На базаре коней у мнимых купцов купили быстро. Абдул цену просил умеренную. Дешевить не дешевил, чтобы русские не подумали чего, но и насмерть за копейку не стоял. Татары торговали конями русскими же, своих, крымских, не продавали, продашь — дома голову снесут. Татарский конь неказист, да устали не знает. В русские города крымцы на своих конях не ездили.
К Амет Эрену тоже покупатель подошел.
Дворянин, видать. Оружием увешан с ног до головы. Молоденький, Амет Эрену ровесник. За поясом у него нож торчал. Рукоятка костяная, в виде вставшего на дыбы медведя. Увидел русский, что татарчонок глаз с ножа не спускает, засмеялся, выдернул из-за пояса нож и Амет Эрену протягивает. Тот головой закрутил — отдарить нечем. А русский опять смеется:
— Бери! Считай, что это надбавка к плате за коня. Не подведет конь-то?
— Не знаю, — сказал честно Амет Эрен. — Мой конь не подведет. Этот — не знаю.
Абдул у них переводчиком. "Плохой же из тебя торгаш, — думает об Амет Эрене, — больно честен!"
— Ладно, — говорит русский, — все равно возьми, коли нравится, чтоб на душе у тебя было спокойней. Глядишь, в поле сойдемся, мимо стрелу пустишь.
— Нет, — замотал головой Амет Эрен, — я не промахнусь.
Злится. А русский доволен.
— Дарю тебе нож за честность. Коли от раны буду маяться, добьешь?
— Добью.
— Ну и на том спасибо! — сунул Амет Эрену нож в руки, взял коня за уздечку и ушел.
Амет Эрен рукоятку поглаживает и дрожит, будто его из проруби вытащили. Ух, какой злой!
Вечером Абдул говорил Ширин-бею;
— Город зовут Тамбов. В городе тридцать девять пушек, многие с именами — большие пушки.
Татарам было ведомо: русские строят засечную линию. Их удивило другое: солидность и мощность укреплений. Ставились не острожки, а города.
Оборонительный рубеж загораживал все южные дороги на Москву.
Отряд Ширин-бея покрутился возле нового городка Козлова, прошел линией надолбов от Тамбова до речки Черна- вы. Побывал у Чернавска, нового городка, поставленного между Ельцом и Ливнами на быстрой реке Сосне. Издали видели возобновленный Орел, а на прочность проверили в Офремовом городище.
Жизнь в порубежном городе, покуда татары или еще какие лихоимцы не набегут, сонная.
Солнце печет, а тени никакой. Тополей понавтыкали, да годок и для тополя не срок.
Домовитые стрельцы и стрельчихи на новые поселения привозили закутанные в рогожи корни яблонь, слив, груш. Кругом черноземы. Воткни костыль да полей — зацветет!
Саженцы принимались зеленеть, приживались, и, глядя на будущее богатство, на зеленую завтрашнюю благодать, ой как не хотелось войны, которая дана на голову человека, но которая и дерево не забудет и цветок не обойдет.
Ратный человек и одному спокойному дню радуется, а тут, ладно бы чужие, от своих двери запирай.
