Жил-был у отца с матерью нелюбимый сын. Как подрос, отец ему и говорит: "Поди, сынок, куда знаешь". Взял парень кус хлеба и пошел. Пришел в некоторое царство, в некоторое государство. И к царю — в работники наниматься. Царь поглядел на парня и спрашивает: "А что ты умеешь?" — "Все умею, — отвечает парень. — Что прикажешь, то и сделаю", — "Коли так, — обрадовался царь, — сделай мне крылья. По земле я ходил и ездил, по воде я плавал, а вот по небу не летал". — "Крылья так крылья, — согласился новый работник. — Только для этого мне нужно со всякой птицы по два пера да месяц сроку. В этот месяц пусть меня кормят и поят, а в светлицу ко мне не ходят, даже ты, царь, не смей на работу мою глядеть".
Ударили по рукам. Царь разослал гонцов к государям, к шахам да султанам, чтобы те прислали к его двору по два пера от разной птицы. Государи да короли, шахи да султаны удивились царевой просьбе, но исполнили ее. Принялся парень за дело. Через месяц приходит царь в светлицу. "Сделал крылья?" — спрашивает. "Полработы сделано, полработы впереди. Вот крылья, погляди".
Поглядел царь на крылья, надел их на руки, взмахнул — и взлетел под потолок, корону помял. Корону помял, но не разгневался, обрадовался. Не болтал парень попусту. А парень говорит: "Приходи, царь-государь, еще через месяц".
Пришел.
"Готово?" — спрашивает. "Осталась самая малость. Пошли в поле, попробуешь крылья".
Царь в поле бегом бежал. Крылья надел, махнул раз — выше леса, махнул другой — под облаком, все его царство- государство сверху как на ладони. Полетал, порезвился — и к парню. "Проси сколько хочешь злата-серебра, не пожалею". А парень головой качает: "Не надобно мне ничего, царь-государь. Дай мне еще месяц сроку — такие крылья сделаю: до края земли долетишь и назад вернешься".
Царь согласился, а парень в своей светлице закрылся. Приходят к нему наутро с яствами, а светелка пуста. Улетел умелец на крыльях своих. Царь от горя чуть не помер. А парень летит себе над лесами да полями, над царствами- государствами, все ему дивятся, все его в гости зовут, а он знай себе летит и летит.
Тут Емелькин чуткий глаз углядел на лице царевича нетерпение.
— Прости мне, батюшка, милостивец мой, заболтался! Сейчас и про море расскажу.
— Не надо про море! — замахал руками царевич. — Про крылья говори. Только скажи сначала, а где он, тот мастер, что крылья-то делал? Где его сыскивать?
"Вот тебе раз!" — ахнул про себя Емелька.
— Сыскивать-то? Так ведь это сказка!
— В сказках, мне мои бахари говорили, — намек. Если про крылья в сказках говорят, значит, кто-то их видел взаправду! Может, ты их и сам видел, да где — сказать не хочешь?
— Избави бог! — перепугался Емелька. — Не видал, а только слышал. Ты, батюшка, сказку-то дослушай. Крылатый тот парень в море упал, да и потонул.
— Врешь! — Царевич вскочил на ноги, взмахнул над головой кулачками, и быть бы Емельке битым, но тут в палату вошел Борис Иванович Морозов. Махнул бахарю, чтоб уходил. А у Емельки ноги не слушаются.
— Ступай, ступай! — приказал боярин в сердцах. — Дело у нас государское.
Емелька дух перевел — и вон из палаты. "Слава богу! Уцелел! Сладок царев хлеб, да опасен! Дались ему крылья! Не дай бог, запрет и велит сотворить крылья-то! А не сотворишь — в Сибирь!"
Царевич Алексей глядел вослед бахарю, потом бросился к иконам. Опять чуть было человека не побил!
Боярин Борис Иванович подождал, пока царевич помолится, а потом сказал:
— Не желаешь ли ты, свет наш Алешенька, поглядеть на донских казаков? Повоевали они у турок крепость Азов без государева соизволения, прислали гонцов, каются, а государь гневен, посадил казаков на хлеб-воду.
— Хочу! — воскликнул Алексей. — Со стола моего осетра пошлю им да пирогов…
— И вина за государево твое здравие, — добавил Борис Иванович.
— И всем по чаре вина! — твердо и звонко приказал обрадованный царевич. — А то и по две, и по три.
Его обложили с четырех сторон, словно медведя, а он и был по-медвежьи велик, но непонятен и мудр, как сова. Они кричали ему в лицо, хватались за сабли, говорили разом и по очереди, и, когда они говорили по очереди, он по- совиному поворачивал голову к говорившему, одну только голову, тяжелое тело оставалось неподвижным, и глядел на крикуна круглыми, серыми, ничего не высказывающими глазами: ни страха за себя, ни сочувствия ко всем им. И крикун слабел: непонятно было, слышит ли его атаман, да и видит ли? Все они — Худоложка, Григорий Сукнин, Смирка Мятлев, Евтифий Гулидов — уморились наконец кричать, умолкли. А он тотчас лег на свою лежанку, поудобнее вытянул ноги, голову на подголовник и задремал.
Поглядели казаки друг на друга, вздохнули разом и завалились на свои лежанки. Спать так спать. Осип Петров и упрям как пень, и молчун как пень, но пнем никогда не был. На Дону Осипу верят. Ума Петрову не занимать. Воин, удалец, рука у него быстрая, да только, чтоб отсечь, он три дня думать будет. Никто его еще не сумел разозлить за все его сорок лет, а уж каково терпение у казака, про то знали крымские палачи да лютые недоверки[41], надзиратели на галерах турецких.
