Осип Петров всякое на своем веку видал; куда как плохо приняли его посольство в Москве. Царю город в подарок привезли, а он пожаловал за то славное известие двойной стражей у дверей, монастырем крепким, а на угощение — кусок хлеба да ковш воды в день. Тут надо было бы криком кричать, к боярам да дьякам на поклон кинуться: посулить или, пока сабли не забрали, стражу чик — да на волю. А Осип посидел, уставясь глазами в пол, посидел эдак добрых полдня и спать завалился.
Монахи принесли еду: все ту же воду с хлебом. Осип не проснулся, не проснулись и казаки. До того крепко уснули, что и на другой день не встали, и на третий… И на третий день к вечеру за дверьми кельи раздались многие торжественно-медленные шаги. Дверь с вкрадчивой почтительностью растворилась, и в келью вошел царевич Алексей. Худоложка как увидел одним глазком царственного отрока, так и прошибло его потом, хоть бы и вправду уснуть, да где ж теперь?
Царевич, чуть склонив голову набок, смотрел на казаков с восхищением.
Самые настоящие донские казаки — гроза турецкого султана — безмятежно спали, разбросавшись на лавках. Их можно подергать за усы.
Царевич оглянулся на игумена, который стоял позади Морозова.
— Почему они днем спят?
— В дороге, должно быть, притомились, — шепотом ответил игумен.
Алексей покосился на стол, где нетронутыми стояло пять кружек воды, а возле кружек лежало пять кусков хлеба. Повернулся, посмотрел внимательно и спокойно на игумена. У величавого гордеца — осанка долой, личико сморщилось, губа нижняя отвисла. Боярин Морозов пожалел беднягу: щекотливое у старца положение. Царь-отец посадил казаков на хлеб-воду, а царственный сынок за исполнение приказа осерчал. Только Алексей отвернулся от игумена, боярин коснулся ласково рукой локтя игумена и чуть-чуть пожал этот круглый, заплывший жиром локоток, возвращая его хозяину крепость духа и осанку пастыря.
А царевич Алексей прямехонько направился к Худолож- ке, тот первый раз в жизни пожалел, что на его головушку так и не нашлось турецкой сабли или турецкого ядра. Зажмурил Худоложка глаза что есть мочи, и Алексей увидал это. Покосился опять на стол с водою да хлебом, усмехнулся и царской ручкой своей погладил казачий ус.
У Худоложки в животе возьми да и булькни. Покраснел казак, глаза жмет пуще, аж щеки закаменели.
А царевич застежку на зипуне казачьем пощупал да как дернет за ус. У Худоложки зубы — щелк! А все равно спит.
Да и Морозов с игуменом в дверях от смеха беззвучного трясутся, как два мешка с боровами внутри: потрясутся, потрясутся — хрюкнут и глаза тереть — до слез, озорник, насмешил.
И тут Алексей взялся за рукоятку казачьей сабли и стал ее вытягивать.
Худоложку так и подкинуло. Вскочил, саблю из рук царевича выдернул, а уж потом на колени перед отроком и головой в пол. Тут и товарищи его проснулись, сползли со своих лежанок — и чупрынами в пол.
— Выспались, казаки? — спросил Алексей.
Молчат.
— Кто у вас атаман?
Осип Петров поднял голову.
— Я, батюшка!
Восьмилетний батюшка засмеялся.
— Выспались, говорю?
Атаман покосился на пустой стол.
— Прости, батюшка, не выспались. Опять в сон клонит.
— Встаньте! Я пришел посмотреть на вас! — В словах царевича прозвенела власть.
Поднялись казаки.
Царевич-то задрал головенку, глядит на удальцов, сияет.
— Неужто все у вас на Дону такие?
-¦ Все, батюшка.
— Это вы взяли город Азов?
— Мы, батюшка! Пошли и взяли! — доложил Петров.
Алексей хотел сказать "Вот и хорошо", но спохватился.
Ни Дума, ни отец еще не решили, хорошо ли это.
— Самих турок побили?
— Побили самих турок, батюшка! — повеселел атаман, и казаки дружно закивали чубатыми головами.
Тут в самую пору похвалить бы казаков, молодцы, мол, но царевич снова пооберегся.
— На все воля божья!
Скучно стало Алексею — лишнего чего бы не сказать. Вздохнул тихонько, чтоб никто вздоха его не приметил, и на Худоложку поглядел:
— Спасибо тебе, что саблю свою пуще себя бережешь. Я пришлю тебе в подарок свой пистоль.
Худоложка брякнулся на колени, а царевич уже отвернулся от казаков и быстро уходил гулкими монастырскими переходами. Следом потянулись бояре, стража, но келью не заперли. Четверо слуг внесли на огромном подносе двухметрового осетра, а другие слуги сорок пирогов, хлебы и два ведра вина.
— Ура! — рявкнули казаки.
Когда ведра опустели, осетр наполовину исчез и пирогов поубавилось, когда казаки опять полеживали на своих лежанках, Худоложка брякнул:
— А что, казачки. Азов взяли, дело за Темрюком и Таманью. Возьмем на имя царевича Алексея! Принимай подарочек. Дело говорю?
— Дело! — весело согласились казаки.
А Осип Петров уставился на товарищей совиными глазами:
— В Москве длинные языки укорачивают.
И опять заснул.
Делами великого Войска Донского ведал думный дьяк Федор Федорович Лихачев. Ждал дьяк из покоренного города хороших подарков. И подарки были, да сгинули.
В степях налетели на легкую казачью станицу неведомые разбойные люди. Добрая сотня на пятерых. Казаки вырыли ров малый и два дня отбивались и отбились, но четырех коней с поклажей разбойники все же отогнали у них.
