Емелька сидит на кухне, медвежий жир растопляет, а сам кумекает, как бы ему неприметно развести на водке змеиный яд, а к нему князь Петр Андреевич Хилков с докладом:
— Баня готова!
— Угу! — отвечает Емелька, а сам чугунок с медвежьим жиром из огня достал и в плошку льет. — Посторонись, боярин, не ровен час капля в глаз попадет.
Князь стоит, ждет. Емеля ложкой помесил-помесил варево, глянул быстренько вокруг, словно помощника надо, и к боярину:
— Принеси-ка большую чару двойной водки.
Все засуетились, и вот уже несут. А князь Петр Андреевич опять про свое докладывает Емельке:
— Баня истопилась!
— Вот и хорошо! — весело закричал Емелька. — Снимите с государевых ножек припарки, вытрите ноги насухо и в баню ведите. Да пусть государь валенки наденет, чтоб ног не застудить! Горе не горе, лишь бы не было боле!
Шумит Емелька, руками, как мельница ветряная, машет, а сам дело делает. Плеснул водку в берестяную кружечку, помешал лучиной, поболтал и в медвежий жир выплеснул. Все! Готово дело! Пронесло!
У Емельки даже пот на лбу выступил.
— Жарко тут!
Царева мыленка помещалась в одном ярусе с жилыми комнатами.
Перед мыленкой — мовны, сени для раздевания и мовной стряпни. Здесь на столе, покрытом красным сукном, лежал царский колпак, простыни, опахала.
Емельку привели сюда раньше государя, велели разоблачиться. Снял Емелька свою одежонку, свернул в комочек, а куда положить, не знает. Лавки чистые, сукном синим крыты. А для Емелиного кафтана и пол дюже хорош. Переминается мужик с ноги на ногу, но тут к нему подскочил великанище в белых исподних штанах и в белом же колпаке. Выхватил у Емели его барахлишко, выкинул кому-то за дверь, Емелю за руку — в мыльню, шарахнул на него ушат кипятку не кипятку, но такой воды, что у Емели аж волосы на затылке заскрипели. Раз-два — напялили на Емелю белые портки да белый колпак, поднесли ковшик квасу, чтоб опамятовался, и кричат ему:
— Снадобье готовь! Государь идет!
Встряхнулся Емеля, огляделся. В углу изразцовая печь с каменкой. Камни как и положено: крупны, круглые — спорник — и мелкие — конопляник. От печи по стене полок. Ступени на нем широкие, удобные. Вдоль других стенок лавки. Двери и окна обиты красным сукном, по красному — зеленые камни. В переднем углу иконка в серебряном окладе и серебряный поклонный крест.
Посреди бани стояли две липовые кадки, медный таз со щелоком, у стенки березовые туеса с квасом.
На полке лежало душистое сено, покрытое полотном. На лавках душистые травки, цветы, свежие веники.
В обеих кадках была вода: в одной горячая, в другой холодная.
— Еще бы кадку! — попросил Емеля великана-банщика.
Тотчас вкатили свеженькую липовую кадку.
Емеля налил в кадку кипятку и бросил в нее охапку цветов пижмы.
— Государь идет! Государь! — покатилась издали волна пронзительного шепота. Все замерли на своих местах.
Дверь в мыльню отворилась. Банщик махнул ковшом, выплеснул квас на горячие камни. Колыхнулась пахучая горячая пелена банного воздуха.
— Спасибо, Егорка! — кивнул Михал Федорович банщику и полез на полок.
Полежал, подремал даже, в мыленке все, как мышата, в углах своих жались. На полок забрался банщик Егорка, стал мыть государя. Помылся государь, слез с полка на скамейку. Подышал. Помахали над ним опахалами. И тут Емелька услыхал:
— Ну, где он?
Емельку тотчас вытолкали из его угла на середину мыленки.
— Лечи! — сказал Емельке государь.
Емелька подскочил к своей кадке, где настаивалась пижма. Сунул руку, пробуя воду, охладилась ли.
— Вот сюда, великий государь!
— В кадку? — малость удивился Михаил Федорович.
— В кадку.
Государь с помощью банщика послушно полез, куда ему было указано. Сильно, видать, болел.
— Долго сидеть-то?
— Самую малость, великий государь!
— Да я посижу. Пахнет терпимо. Травой.
— Трава и есть, великий государь! — осмелел Емелька. — Цветы!
— А я тебя вспомнил. Ты в сад ко мне залез, а теперь бахарем у Алеши.
— Провинился я, великий государь. Помилуй!
— Бог простит! Сказки Алеше нестрашные рассказывай. Страшные не надо. Страшные научают боязни.
— Великий государь, можно выходить! — быстро сказал Емелька.
— И все лечение?
— Нет, государь! Растереть еще тебя надо. Только в постели бы…
— Вытираться! — приказал государь.
В ту ночь, растертый самодельной мазью бахаря Емельки, Михаил Федорович спал, не видя снов. А проснулся — не поверил. Боли ушли из ног.
— Где лекарь? — спросил государь постельничего Михалкова.
— Царевичу сказку сказывает.
— С утра?
— Царевич обрадовался, что бахаря сыскали.
— Как сыскали? Он что, сбегал?
— Сбегал, великий государь.
— Ну, коли теперь сбежит, я вас всех за ним в погоню пошлю! — пошутил Михаил Федорович, щупая недоверчиво пеболящие свои ноги. — Пошлите ему, бахарю-то, рубль. Скажите, государь, мол, жалует.
16 сентября нуреддин Сафат Гирей пришел под Яблонов. Вновь испеченный городок не устоял. В бою погибло пятнадцать человек защитников, в плен татары взяли двестп. 21 сентября нуреддин разорил Духов монастырь в Новосильском уезде. Пожег многие села и деревни, убил и взял в плен полторы тысячи человек.
