— Я за Нюрку боялась: худа, тонка, слезлива, — говорила Авдотья Надежде, — пропадет, думаю, девка. А вон как вышло… Уж к какому дворцу — не знаю, а только высоко улетела… Я по дури думала: коль велика да здорова, так мне и цены нет… А тебя-то, бедняжку, с брюхом-то… тоже сюда, на торжище, не посовестились.
Надежда молчала. Торг оживал, прибывали покупатели. Появился и Берека. Оглядел свой товар, изумился. Кликнул надсмотрщика.
— Откуда эта? — ткнул пальцем в Надежду. — У меня, Береки, лучший, отмепнейший товар. Кто строит козни? Кто портит мою торговлю?
Надсмотрщик наклонился к уху Береки и прошептал:
— Ее притащили ночью. По приказу из Сераля.
— А что мне Сераль! — зашипел Берека. — Значит, в Серале мои враги дали кому-то взятку. Моя торговля погибла. О проклятье!
Он поднял костыль, метясь Надежде в живот. Авдотья заслонила ее.
— Ну ты! Прыщ! — крикнула она по-русски.
Берека отшатнулся, он знал и по-русски. Все московские посольства одалживались у него.
— Взять, скрутить!
Надсмотрщик бросился к Авдотье, но тут заверещал бабьим голосом евнух:
— Почему мне мешают смотреть товар?
Только что шерсть на Береке дыбом стояла, и вмиг шелком льется. Мигнул надсмотрщику, и тот провалился сквозь землю.
— Извольте! У меня лучший товар. — И глаза на Авдотью: стой, мол, этак, заслони от позора.
Но евнух решительно отстранил красавицу и воззрился на беременную.
— На каком месяце? — спросил евнух.
— На каком месяце, отвечай господину, — пропел Берека.
Надежда молчала. Золотые волосы по груди, бледна, кожа
светится.
— Что же ты молчишь, надо отвечать, когда спрашивают! — почти уже пел Берека.
— Сколько она стоит?
— Самую малость.
Евнух достал из-за пояса сафьяновый мешочек и уронил. Берека поймал мешочек на лету.
— О господин. Аллах благословит вашу безмерную щедрость…
Надежда подняла ресницы, голубое хлынуло на евнуха.
— Господин, возьмите и ее. Она меня спасла. Она, как и я, русская.
Надежда говорила на прекрасном турецком языке.
У евнуха было белое отрешенное лицо, но он улыбнулся Надежде. Достал второй мешочек, развязал тесемки, вытряхнул на руку золотой, подумал и вытряс еще один.
— Я покупаю и ее.
Над великим Берекой издевались. Пожалуйста, на удовольствие, если это стоит денег. За приблудную ему заплатили по-царски, за царицу — по-нищенски. Как вам угодно, господа! Берека спорить не будет.
Он с поклоном принял деньги, но потом быстро достал из карманчика пару серебряных монеток и протянул евнуху:
— Господин, возьмите сдачу.
Евнух, поджав губы, посмотрел на согбенного Береку, на серебро и взял его. Засмеялся, подмигнул Береке, подкинул на руке мешочек с золотом, протянул его было еврею, но вдруг передумал. Опять засмеялся и, смеясь, пошел прочь, пряча за пояс свое золото. За евнухом в окружении его слуг шли Надежда и Авдотья — рабыни.
Казачий лазутчик Федор Порошин, приставший к богомольцам в Азове, пройдя длинный путь степями, горами, морем, помолившись в крымских пещерных монастырях, наконец прибыл в Константинополь.
Богомольцев великий город не только не потряс, но и не заинтересовал. С пристани — гуськом до православного монастыря, прикладываться к святыням, потом в трапезную, поели и спать. А до ночи глаза вылупишь, солнце только- только гору зенита одолело. И впервые за всю дорогу инок Афанасий проявил несогласие с братией. Чтобы лишних разговоров не заводить, вышел как бы по нужде, а сам на внешний двор и к воротам. Ворота закрыты, сторож тут как тут.
— Куда, святой отец?
— На город поглядеть.
— У нас этак не положено — а сам в удивлении будто бы. — Гляжу я — русский, а по-гречески говоришь.
Спохватился Федор, в пути он никаких языков будто бы и не знал.
— Нельзя ли мне отца Никодима повидать?
— Можно. С охотой провожу русского ученого монаха.
По дороге стал вопросы задавать: кто, откуда, у кого грамоте обучался.
Смекнул Федор: зря спросил об отце Никодиме. Отступать, однако, поздно.
— Я из далекой пустыни, из-под славного города Костромы, где от поляков наш царь Михаил во время смуты скрывался. В пустыни наш святой отец Геннадий спасается, он был в Константинополе и велел мне отцу Никодиму передать благословение и поклон.
Наплел, может, и вовсе несуразное, но монах как будто поверил.
Отец Никодим жил в великолепных покоях. Не простой, видно, монашек.
— От отца Геннадия благословение тебе и поклон, отче, — забубнил Федор, ибо служка медлил уходить.
— От отца Геннадия? — обрадовался Никодим. — Рад, рад! Где он теперь?
— В нашей Сандогорской пустыни, близ Костромы.
— У него греческому учился?
— У него, у подвижника нашего.
— Как зовут тебя?
— Афанасий в иночестве.
— Прими же, инок Афанасий, благословение мое.
Служка ушел.
— Помолимся, — сказал отец Никодим и принялся читать молитвы.
Наконец он поднялся с колен.
— Как же это тебя, Афанасий, угораздило спросить обо мне у вратника нашего? Он не столько богу, сколько туркам служит.
— Прости, святой отец, дьявол попутал.
Федор достал с груди медный с прозеленью крест.
