Р' свете Эвелину Уайт единодушно считали старой девой, которой только и осталось, что устраивать чужие свадебные торжества Р
В животе у юной Эвелины Каммингс-Уайт громко заурчало, и она с опаской взглянула на сладко спящую рядом сестрицу. Надо было что-то делать, потому что если урчание будет продолжаться, она, чего доброго, разбудит Верити. К сожалению, им с сестрой пришлось спать в одной кровати, потому что число гостей, которых родители пригласили в дом по случаю неофициального первого появления в свете Верити, превышало число спален. Верити должна выглядеть завтра наилучшим образом. Что же касается ее самой, то… темные круги под глазами, по правде говоря, не имели никакого значения.
Эвелина придвинула ближе к свету газовой лампы лист бумаги, который держала в руке, и прищурилась, подумав, не пора ли ей обзавестись очками. Написав «перевести Верити в мамину комнату» в конце длинного перечня, озаглавленного «Что надо сделать», она взглянула на другие пункты списка, как смотрят на давнишнего противника, с которым приходилось не раз вступать в поединок и выходить из него победительницей.
Многие девушки — не говоря уже о взрослых — пришли бы в ужас при виде столь длинного перечня дел и обязанностей, но только не юная леди Эвелина. В животе у нее снова заурчало, и Верити, что-то пробормотав во сне, перевернулась на другой бок, отчего ее золотистые локоны рассыпались по пухленькой розовой щечке. Эвелина отложила список и откинула одеяло, решив сходить на кухню и выпить хотя бы стакан молока, чтобы успокоить желудок. Протянув руку, она нащупала первый попавшийся халатик. Им оказался отделанный множеством оборочек пеньюар Верити. Натягивая его, она заметила свое отражение в большом зеркале и, помедлив мгновение, пересекла комнату, подойдя к нему поближе с любопытством и трепетом. Да, трепетом, потому что Эвелина Каммингс-Уайт лишь недавно обнаружила, что она некрасива.
Хмуро взглянув на себя, она увидела маленькую, как у ребенка, несформировавшуюся фигурку, утопающую в облаке кружев. Поскольку источник света находился позади, ее лицо оказалось в глубокой тени. И все же она смогла разглядеть свое треугольное личико, окруженное массой черных волос на такой тоненькой шее, что она, казалось, могла вот-вот сломаться под тяжестью головы. Глубокие впадины обозначали местоположение ее глаз, а широкая темная линия указывала, где находится рот.
Фигуру, спрятанную под шелковым пеньюаром, разглядеть не представлялось возможным, зато видны были узкие белые ножки. Из любопытства она подняла вверх рукава пеньюара и заметила, что запястья ее рук казались не многим уже, чем предплечья.
Она оттянула вниз ворот ночной сорочки. Та женщина сказала, что у нее «болезненная худоба», и, посмотрев на свою грудь, Эвелина не могла не согласиться с ней. Плоско. Только ключицы выпирали — острые, как лезвие ножа. Ей вспомнился подслушанный разговор. «Бедняжка, плоская, как доска, — шепнула своей приятельнице добродушная миссис Бернхардт, — настоящий уродец — черная и тонконогая».
Эвелина не поняла, что они говорят о ней. Она даже хотела оглянуться, чтобы своими глазами увидеть уродца, но тут услышала, как приятельница миссис Бернхардт ответила: «Меня удивляет, что сестры не похожи друг на друга. Верити такая хорошенькая, а младшая…» — Она сочувственно поцокала языком.
С тех пор она не раз слышала произнесенные шепотом высказывания о своей некрасивой внешности, так что в конце концов поняла, что они, должно быть, правы. Однако сама она не чувствовала себя уродливой! Ведь если состоятельна теория наследственности Грегора Менделя, то она должна выглядеть такой же миловидной, как ее мать и сестра.
Франческа, мать Эвелины, была не просто красавицей, но отличалась неземной красотой. И добротой. И мягким характером. Ее отец, Чарлз, наследник герцога Лалли, тоже обладал весьма приятной внешностью. Одно время его считали «завидным женихом», которому прежде чем жениться на Франческе удавалось в течение нескольких лет ускользать от брачных уз.
В надлежащее время она подарила мужу красивую дочурку. Чарлз был очарован и три года спустя готовился испытать снова такое же приятное потрясение, когда Франческа родила вторую дочь. Но увы, вторая дочь в отличие от розовой, покладистой Верити оказалась смуглой и упрямой.
Франческа, никогда особенно не задумывавшаяся своей красотой, не обращала внимания и на внешность Эвелины. А Чарлз, к которому любовь пришла поздно, сохранил большой запас нерастраченной любви и дарил его дочерям безоглядно. В семействе Уайтов не придавали чрезмерно большого значения красивой внешности или отсутствию таковой. Нельзя сказать, что Эвелина не замечала красоты Beрити — ей просто не приходило в голову сравнивать свою внешность с внешностью сестры. Или, если уж на то пошло, с внешностью любого другого человека. Ей и без того было чем заняться и о чем думать. Среди своих близких она слыла не «красавицей», но «интересной и очень способной молодой особой».
