– Лошадей?
– Шаг, рысь, галоп… прыжки через препятствия, кавалерийские атаки, охотничьи лошади, лошади на параде. Четверка цугом, где я придал кучеру черты моего воспитателя. Рисуй, сказал он. Представьте: он любил лошадей куда больше, чем людей.
– А его жена? Ваша приемная мать?
– У нее хватало забот с собственными детьми. Короче, все мои детские годы я чувствовал себя лишним. Вторгся в чужую семью.
– И она совсем не выказывала материнских чувств?
– Не сказал бы… Но одевали меня хорошо – я же все-таки считался представителем семьи лейтенанта кавалерии. И знаете, иногда мне казалось, что она меня боится. Его жена.
– Боится? Вы же были ребенком?
– Крупным ребенком. Очень крупным для своего возраста. Сильным. Она не разрешала своим детям со мной играть – опасалась, что я им наврежу.
– А у вас появлялись такие мысли?
– Нет… я держался особняком. Но в школе… там я впервые услышал слова «выблядок», «бастард». И мне очень пригодилась моя сила.
– Научились драться?
– Еще как! Я никому не давал спуску. Даже старшеклассникам, даже когда их было двое-трое. Короче, все школьные годы я провел в драках.
– А когда подросли?
– Если необходимо – почему нет? А как поступает господин прост? Подставляет левую щеку?
Прост взял трубку и сделал вид, что протирает белый чубук.
– Не всегда, – признался он. – Но я делаю все, чтобы избежать рукоприкладства. Не хочу быть похожим на моего отца.
– Понимаю… Но мне кажется, все же лучше иметь такого отца, чем никакого.
– А мать… ваша настоящая мать никогда не рассказывала, кем он был, ваш отец?
– Она иногда навещала меня… Всегда шикарно одета, слой пудры в палец толщиной. Когда уходила, я пытался нарисовать ее по памяти.
– Ваш первый портрет?
– Она никогда до меня не дотрагивалась, – продолжил Нильс Густаф, не обратив внимания на вопрос. – Приемный отец утверждал, что из-за болезни.
– Что-то серьезное?
– Он говорил – да. Не знаю… может, выдумала причину, чтобы держаться от меня подальше.
– И никогда не рассказывала про отца? – повторил вопрос прост.
Нильс Густаф ответил недоброй ухмылкой.
– Хорошая идея, господин прост. Эта стерва еще жива, знаете ли. Почему бы не найти ее, взять за горло и сжимать, пока не признается? Как вам такое предложение?
Прост не ответил, а художник неожиданно всплеснул руками:
– Вот-вот… умоляю, сохраните это выражение… именно это выражение, умоляю.
В один из сеансов Нильс Густаф попросил извинения и вышел в отхожее место. Прост несколько мгновений боролся с искушением, потом бесшумно встал и подошел к деревянному дорожному сундуку в углу – заперт. Лихорадочно начал искать ключ – и нашел в кармане висящего рядом жилета. Открыл и замер от удивления. Сундук был перегорожен на самое меньшее пятнадцать отсеков, и в каждом стояли запечатанные бутылочки с какими-то жидкостями и порошками. На многих были этикетки с ухмыляющимся черепом и скрещенными костями. Градуированные мензурки и пипетки, пробирки, жестяные коробочки и аптечные весы – оборудование целой химической лаборатории.
На столе – ворох писем, заказы на краски и растворители, заказы на портреты. Приглашение на зимнюю выставку в Стокгольме – значит, имеет успех в столичных салонах. В стаканчике – карандаши. Прост взял один и сунул в карман сюртука.
– Нашли что-то интересное?
Прост резко обернулся. В двери, занимая почти весь проем, громоздилась огромная фигура Нильса Густафа. Он подошел и встал рядом. Прост сделал вид, что перебирает прислоненные к столу полотна.
– Горные мотивы?
– Да… я какое-то время провел в Торне. Еще до Пайалы. Вам нравится?
– Наверное, исходили немало. Такие виды не сразу найдешь.
– Взял палатку. Вечернее освещение в горах… божественная красота.
Прост согласно кивнул.
Художник подошел к стене и повернул штатив, на котором сохла картина на подрамнике:
– А что скажете об этом?
– Это… это потрясающе!
Прост онемел от восхищения. Нильс Густаф переставил мольберт поближе к окну.
– Еще не закончено… Вы узнали, господин прост?
Девушка на портрете была замечательно красива. Распущенные золотистые волосы, рубиново-красное платье на легком, почти невесомом теле – кажется, что она парит в воздухе.
– Мария, – пробормотал прост.
– Знаете, сколько времени ушло, чтобы уговорить ее снять косынку и распустить волосы? Но все же уговорил.
– Не думаю, что этот портрет следует показывать людям.
– В Стокгольме – почему бы нет?
– А следует ли?
– Девушка невероятно красива, господин прост. Красивее всех, кого я встречал. Портрет передает в лучшем случае десятую часть ее красоты.
Прост долго смотрел на портрет, словно хотел запомнить его в мельчайших деталях, потом посмотрел на Нильса Густафа:
– Вы не сторонник Пробуждения?
– В том смысле, который вкладывает господин прост? Нет, не сторонник.
– А хотите стать им? Могу рассказать, какое утешение я сам однажды получил в момент духовной катастрофы.
– Спасибо, не надо, – усмехнулся Нильс Густаф и начал смешивать краски. Но через какое-то мгновение поднял голову. – Впрочем, почему бы нет? Вы будет рассказывать, а я работать. Может, это как раз то, что нужно… если, конечно, мне удастся передать ваше душевное состояние.
