– Вот именно… Я достаю блокнот, и через пару минут вы увидите вашу церковь на бумаге. Изображение, может, не совсем точное, но каждому понятно: это церковь в Кенгисе. А сейчас я попрошу господина проста внимательно посмотреть на эту церковь.
– И что?
– Стоит на месте? Вы ее видите?
– Конечно, вижу.
Нильс Густаф загадочно посмотрел на проста. Уж не пьян ли он? Странные какие-то вопросы. Мало ли что взбредет в голову, когда выпил.
Он медленно сунул руку за отворот накидки, достал тонкую картонную папку и раскрыл. Там лежал небольшой прямоугольник тонкого, даже тоньше оконного, стекла. Он осторожно вынул его и поднес к глазам учителя. Прост пожал плечами, надел очки и наклонился, вглядываясь.
– Это же наша церковь!
Кивок – с тем же загадочным выражением лица.
– Прекрасно нарисовано!
– Нет, не нарисовано. – Нильс Густаф предостерегающе поднял руку.
– Написано. Прошу прощения.
Мне тоже захотелось рассмотреть поближе.
Изображение было небольшим, меньше, чем ладонь художника, хотя ладонь-то как раз была огромной. Но даже на таком маленьком пространстве все детали были переданы с невероятной точностью. Оконные проемы, наклон фасада, деревянный крест на крыше.
– Это не моя работа, – сказал Нильс Густаф шепотом, будто делился с нами важным секретом.
– Нет? А чья?
– В том-то и дело, что ничья. Рука человека не касалась этого рисунка… вернее, касалась, но далеко не привычным способом. Может прост объяснить его происхождение?
Прост перевернул пластинку – там ничего не было.
– Росписи нет.
– Конечно, нет, – засмеялся художник. – Свет способен на многое, но расписываться он не умеет.
– Свет?
– То, что господин прост держит в руках, – торжественно произнес Нильс Густаф, – не что иное, как замороженный свет.
Прост осторожно поднес руку и поскреб стеклянную поверхность. Ничего не произошло, стекло оставалось таким же твердым и гладким. Ноготь не оставил ни малейшего следа.
– Волшебство?
– Можно сказать и так. Да, так и есть – волшебство. Позвольте пригласить вас следовать за мной.
Мы поднялись по холму. Врата были открыты. Вошли – оказывается, в церкви, у самой стены, в самом темном месте художник соорудил нечто вроде палатки из темных одеял.
Он нырнул в палатку. Оттуда послышалось звяканье, запахло чем-то едким.
– Не мог бы Юсси помочь мне со штативом?
Я принял у него довольно тяжелый резной треножник, а он опять нырнул в палатку и тут же появился с коричневым кожаным чемоданчиком с латунными застежками. Расстегнул ремешки и с величайшей осторожностью выпростал черную коробку.
– Не мог бы господин прост взять с собой стул? Желательно с высокой спинкой.
Мы опять вышли на воздух. Нильс Густаф уверенно двинулся по холму, я последовал за ним. Шагов через пятьдесят он остановился, взял у меня треногу, или, как он ее называл, «штатив», и долго прилаживал, выдвигая и задвигая ножки и прикручивая их странными, в виде бабочек, винтами, которые почему-то называл «барашками». А сверху навинтил загадочную черную коробку.
Появился и прост – он волок за собой тяжелый деревянный стул из ризницы. Я поспешил ему помочь. Пока я бегал, художник очертил на траве круг, куда мы должны были поставить этот стул.
– Теперь я попрошу господина проста сесть, откинуть голову на спинку и сидеть совершенно неподвижно. Ни малейшего движения.
– Сидеть – и все? – удивился прост.
– Да. Но пока расслабьтесь, мне нужно тут кое-что наладить.
Нильс Густаф развернул черное покрывало, подошел к штативу и накрылся с головой. Единственное, что торчало из-под черной ткани, – небольшой стеклянный глазок.
Вдруг из-под покрывала послышалось «о дьявол», высунулась рука, нащупала глазок, закрыла его круглой крышечкой и опять скрылась.
Через несколько секунд опять появилась рука, на этот раз левая, и поднялась высоко в воздух.
– Я дам знак, – послышался приглушенный тканью голос. – Махну рукой и буду держать ее поднятой. И, пока не опущу, вы должны сидеть совершенно неподвижно. Вы не двигаетесь, господин прост?
– Сидеть – и все?
– Да. Сидеть неподвижно и смотреть прямо на меня. Постарайтесь не моргать. Запомнили? Пока не опущу руку.
Он правой рукой снял колпачок со стеклянного глаза и слегка помахивал им в воздухе, будто отсчитывал такт в танце.
День выдался теплый, солнце грело как летом. Где-то призывно замычала корова. Мимо пролетела птица, тень от ее крыльев упала на лицо учителя, но он даже не шелохнулся.
Наконец Нильс Густаф на ощупь надел на глазок колпачок, левая рука опустилась, и художник, пыхтя, сбросил покрывало – не дышал он, что ли, все это время?
Ничего не объясняя, он отвинтил черный ящик от штатива и помчался в церковь.
– Штатив нести? – крикнул я вслед, но ответа не последовало.
