– Совершенно с вами согласен, мастер Рошаль. Но, во-первых, я вам дал слово потомственного тагорта, а не дворянина. А раз я не тагорт, то… сами понимаете. А во-вторых, я дал вам слово играть честно – и, уверяю вас, его придерживался. Я бы честно высадил вас на Острове… но, скажите на милость, теперь-то с какого аппарата вас высаживать? Или напомнить, кто вам жизнь спас, а кто сказал, что обязан мне этим обстоятельством? И потом, что для вас, мастер Рошаль, изменилось к худшему с моим откровенным признанием? Предположим, я был бы тагортом. Вряд ли вы теперь по-прежнему были бы мне интересны без «Парящего рихара» и коллекции древних предметов. А так мы с вами в одной лодке. Пойдем к побережью искать счастья на чужих кораблях…
– Подождите. Если я вас правильно понял, вы знаете, где находятся Острова?
– «Знаете» – сильно сказано. Предполагаю с уверенностью в семьдесят процентов. А что? У вас есть в загашнике второй «Рихар»?
– Если бы…
После чего трудный перевал в отношениях внутри экипажа был преодолен, и Рошаль погрузился в глубокую, продолжительную задумчивость.
Клонившийся к закату день занес в свою историю и подготовку к походу. Одежду и обувь подлатали быстро, а вот с оружием повозились. Оружия катастрофически недоставало. Шаур Сварога, стилет Рошаля, кинжал князя, который ему вернули, и все. Пришлось наматывать круги по предгорью. Если Клади, разбирая багаж Саутара, наткнулась на мечи, значит, вероятно, есть и еще что-то колюще-режуще-стреляющее. Розыскные мучения даром не прошли. После того как скопилась безнадежная горка из обломков арбалетов и гнутых автоматов с разбитыми прикладами, наконец сыскались прямой двуручный меч, правда, туповатый, и сабля – как пояснил Пэвер, «шернейская кавалерийская». Это было уже что-то, хотя и далеко от идеального вооружения отряда, выступающего в поход непредсказуемой степени сложности.
Меч приспособил на перевязи за спину Пэвер, саблю выпросил Олес. Клади изготовила пращу из обрывка оболочки аэростата и насобирала камней. Причем камни подбирала, тщательно осматривая и взвешивая на ладони, подбирала едва ли не дольше, чем мастерила пращу и сумку под «боезапас». Что занимается она отнюдь не глупостями, Клади продемонстрировала пробными стрельбами. Раскрученные и выпущенные окатыши сшибали ветки, сотрясали стволы, сметали выставленные на валуны предметы – все то, что перед броском она объявляла мишенью. Баронетта привела отставного суб-генерала прямо-таки в умиление.
– Где мои двадцать лет назад, – вздыхал Пэвер. – Да разве б я такую барышню пропустил? Да разве б я такую барышню в полк не зачислил?..
Поиски оружия обернулись приятной для Рошаля стороной. Его сундук с ценными предметами, по всем выкладкам, вывалился из разбитой еще до падения гондолы где-то далеко от места крушения. Вполне возможно, сундук рассыпался во время болтанки, а предметы вываливались по одному и лежат теперь за десятки кабелотов друг от друга. Впрочем, один предмет неожиданно нашелся.
Бутылочку с округлым донцем и коротким, целиковым, без входного отверстия горлышком принес Пэвер. Внутри сосуда переливалась жидкость изумрудного цвета, в ее глубинах вдруг появлялись неясные очертания то дворцов, то драконов, то каких-то состязаний, то битв – миражи надвигались, укрупняясь, и пропадали, словно разбивались о стекло.
– Когда ее нагреешь, жидкость становится бордовой, а приложив ухо, можно расслышать музыку, – даже с некоей странной для него нежностью сказал Рошаль.
– Так это из вашего имущества? – и Пэвер вернул находку бывшему владельцу.
Молодой князь не возражал: то ли бутыль была из личных вещей охранителя, то ли Олесу было все равно, то ли Олес не знал, что хранилось в отцовских закромах.
Рошаль хозяйственно спрятал древний предмет в укромных карманах своего балахона…
День, клонившийся к закату, узнал и странную болезнь.
Рошалю стало плохо вскоре после завтрака. Никто, да и он сам, не сомневался, что сказываются последствия высотного недуга, ослабившего организм. Рошаля скрутило, желудок вывернуло наизнанку, немочь свернула охранителя калачом, уложила на землю. Сварогу сделалось кисло. «Приехали. Теперь думай, как с ним быть». Но Рошаль отлежался, потом проходился, продышался и вроде все пришло в норму, даже бледность с лица пропала.
Пэвера приступ свалил в дороге. Свалил буквально: в дорожную пыль. Его окружили, его пытались о чем-то расспросить, его перенесли на траву. Пэвер лишь выгибался дугой, стонал и отчаянно ругался, забыв про обещание до захода солнца как можно реже поминать Наваку. Минут через пять отпустило и его.
– Ничего не помню, – смущенно рассказывал суб-генерал. – Будто каленая стрела прошла по позвоночнику, вонзилась в мозг – и все. Как провал.
