Все сразу стали смотреть в одну сторону. Гиммлер поднес к глазам бинокль. Я проследил за направлением его взгляда. На другом краю поля, у кромки соседнего леса, я заметил некое сооружение, вокруг которого копошилось несколько человек в темных комбинезонах. Я тоже поднес к глазам бинокль и смог разглядеть объект поподробнее. Это было дискообразное, по всей видимости, средство передвижения, выкрашенное в осенний камуфляж. Диск имел около тридцати метров в диаметре, а его верхнюю часть венчала кабина цилиндрической формы высотой два — два с половиной метра. Когда через несколько минут обслуживающий персонал спешно удалился, я опустил бинокль, решив обратиться с вопросом к стоящему позади Хорсту. Но не успел я обернуться, как необычный аппарат вдруг резко и абсолютно бесшумно взмыл в воздух и завис над верхушками деревьев. Я снова прильнул к биноклю. На высоте сорока — сорока пяти метров над взлетной полосой аппарат медленно вращался вокруг своей оси. На смотровой площадке воцарилась гробовая тишина. Казалось, никто даже не дышал. Даже обычные лесные звуки — шум листвы, поскрипывание стволов старых деревьев, щебетание птиц — все смолкли. Перестал моросить дождь. Через некоторое время вращение аппарата прекратилось, и вдруг он оказался над нашими головами, в мгновение ока преодолев отделявшие нас от него пятьсот метров. Это было просто невозможно. В горле у меня пересохло. Я огляделся, чтобы проверить, видят ли все остальные то же, что и я. По выражению лиц присутствующих я понял, что они испытывают те же чувства. Диск снова начал медленно вращаться. Мне показалось, что воздух стал каким-то тягучим. Дышать было трудно. Тело улавливало чуть заметную вибрацию. Медленно проплыв вдоль площадки, диск взмыл высоко в небо, за считаные секунды превратившись в маленькую точку, и вскоре вовсе исчез из вида.
Спустя несколько минут летательный аппарат появился снова в поле нашего зрения. Он медленно снижался, двигаясь по спирали и время от времени зависая на месте. Наконец необычная машина оказалась над центром поля. Немного повращавшись метрах в десяти над землей, диск плавно переместился к лесу и опустился на место своего взлета. На смотровой площадке все это время продолжала стоять звенящая тишина.
— Пойдем, — потянул меня за рукав Хорст, — пора тебе еще кое-что узнать.
— А хоть что-нибудь объяснить?
— Конечно, но не все сразу.
Знакомой петляющей тропой мы вышли к одному из небольших холмов, что я видел ранее. Охраняющий вход эсэсовец открыл тяжелую дверь, за которой оказался короткий, но довольно широкий коридор с бетонными стенами и низким потолком. В конце коридора — две плотно сомкнутые металлические створки лифта. Хорст набрал код на панели, вмонтированной в стену рядом. Створки стальной коробки разошлись в стороны, и мы вошли в просторную кабину, обшитую пластиком. Хорст нажал на одну из кнопок с номерами от одного до пяти, и мы медленно поехали вниз. На самом нижнем этаже очередной гренадер СС проверил наши пропуска, и мы двинулись на этот раз по тускло освещенному тоннелю, теряющемуся далеко вдали. По стенам вились бесконечные связки толстых кабелей. Пройдя мимо пары десятков плотно прикрытых дверей, мы наконец вошли в просторную комнату с несколькими столами, заваленными картами, схемами и папками с документами. Вдоль стен и до самого потолка — стеллажи с книгами. Через приоткрытую дверь в соседнюю комнату виднелись кинопроектор и белый экран на стене.
— Присаживайся, Эрик. — Группенфюрер пододвинул мне стул и сам уселся напротив. Затем Хорст взял со стола оставленные кем-то сигареты и медленно закурил. Раньше курящим я его никогда не видел.
— «Аненербе» возникло не на пустом месте, Эрик. Оно было создано Гиммлером на основе Всенемецкого общества по изучению метафизики, другое название — «Общество ВРИЛ», которое возникло в 20-х годах при содействии Карла Хаусхофера — профессора Мюнхенского университета, а впоследствии и генерала вермахта. Он, кстати, часто бывал у вас дома, если помнишь.
Помнить-то я его помнил, но обычно отец общался с Хаусхофером при плотно закрытых дверях кабинета. Мне было известно, что Карл Хаусхофер — герой Первой войны, но более я о нем ничего не знал. Хотя поздравительные открытки к моему дню рождения приходят от него до сих пор, даже на фронт. Из вежливости, а больше в память об отце, я также не забывал про его личный праздник и слал такие же поздравления в ответ.
