Попробуем разобраться, в чем тайна нерушимо высокого авторитета критика Каратаева, в чем причина общей любви к нему писателей — и старых и молодых, принадлежащих к самым различным художественным школам и вообще-то обычно не проявляющих особо нежных чувств к представителям критического цеха.
Ну, прежде всего тут, разумеется, следует сказать о горячей и умной любви самого Каратаева к литературе вообще и к родной литературе в первую очередь, той любви, которая чувствуется в каждой строке его сочинений.
Для Каратаева литература — живое, растущее дерево, вольно текущая могучая река (эти образы не раз появляются на страницах его книг). Он никогда не старается вогнать ее в прокрустово ложе отвлеченной схемы, не предъявляет к ней в общем-то, может быть, и правильных, но слишком абстрактных требований. Он борется за то, чтобы литература с наибольшей отдачей служила нашей современности, но отчетливо понимает, как недопустимы здесь упрощенчество и догматизм. Он говорит: «Изображая эпоху Чокана Валиханова, можно создать произведение большого дыхания, которое поможет читателю осмыслить и решить проблемы остро современные, и, наоборот, обратившись к наисовременнейшей, скажем, колхозной теме, можно ограничиться перепевами давно сказанного».
Вместе с тем для критика аксиома, что уже самый выбор темы, вживание в нее, осмысление ее являются показателем мировоззренческой зрелости автора, его способности мыслить «с веком наравне». В одной из статей Каратаев рассказал, что Мухтар Ауэзов задумал обширный цикл из семи романов, которые должны были отразить столетний путь казахского народа. Этот цикл, продолжающий «Путь Абая», был тщательно обдуман замечательным писателем. Но, подчеркивает критик, «отодвинув заготовки очередных романов, Ауэзов по велению сердца сел за осуществление седьмого — современнейшего романа. Этого ждал народ. Это диктовалось условиями строительства коммунизма в стране. В Ауэзове говорила не только писательская совесть, но и государственный ум». И этот выбор, не просто давшийся художнику, в какой-то мере наступавшему тут «на горло собственной песне», привел к большой победе — посмертный роман Мухтара Ауэзова «Племя младое» активно вмешался в действительность, помог решению важнейших народнохозяйственных вопросов.
Такое ясное понимание диалектики свободы творчества могло быть рождено только умной любовью к литературе.
Трудно разбирать отдельно черты творческого облика Каратаева, их не разложишь по полочкам, они существуют вместе, переходят одна в другую, образуя живое лицо. Но все-таки необходимо сказать о широте его взглядов, позволяющих ему видеть в малом большое и в общем — конкретное, позволяющих охватывать сложнейшую картину литературного процесса в целом и прекрасно различать в этом процессе роль отдельных писателей, отдельных произведений. Мухамеджан Каратаев принадлежит к тем — увы, не так уж многочисленным — критикам, у которых любая, самая маленькая, рецензия проблемна, поднимает важные вопросы литературы и жизни, а любая теоретическая статья, посвященная самой, казалось бы, абстрактной теме, насыщена богатейшим конкретным материалом.
Но, конечно, все эти отличные качества у любого критика во многом пропадут втуне, не дойдут до читателя, если он не обладает даром, присущим Каратаеву, — даром рассказчика. Критика лежит на границе науки и искусства, и, переходя эту границу на ту или иную сторону, она изменяет своей сущности. И теперь еще появляются статьи на литературные темы, которые невозможно читать, не вооружившись философским словарем. Как бы ни были содержательны мысли авторов таких статей, они не дойдут до широкого читателя, ибо литературные произведения (а критическая статья — бесспорно литературное произведение), которые требуют для своего прочтения огромного волевого усилия, — вещь на любителя.
Впрочем, не меньшая опасность лежит и в противоположной стороне. Сейчас многие критики пишут уж слишком «ассоциативно и метафорически», насыщая свои статьи огромным количеством таких образов и тропов, которые в современном рассказе или повести выглядели бы столь наивно, что вызвали бы только ироническую улыбку.
Нет, критике подобная орнаментальность, видимо, ни к чему. Главное ее эстетическое достоинство — красота логики, красота последовательности мысли, и художественный образ, когда он появляется на страницах критической работы, должен служить развитию мысли автора, а не возникать только для того, чтобы удивить читателя своей неожиданностью и заковыристостью. («Смотрите: критик, а какое сравнение выдумал!»)
Мухамеджан Каратаев пишет просто, ясно. Читая его, словно беседуешь с умным, много и глубоко думающим человеком, который слишком уважает своего собеседника, чтобы воздействовать на него фейерверочными эффектами. Он не выдает своего мнения за чье-то чужое, общее, не прячется за близкое «мы». Когда это ему нужно для доказательства своей мысли, он использует художественный образ, прибегает к автобиографическим и мемуарным отступлениям.
