Свечка. Том 1 полностью

А вот интересно, когда мне было хуже: когда меня взяли в первый раз или когда во второй? В девяносто первом или девяносто третьем? Конечно в девяносто третьем! Очень уж было противно! В первый раз было просто обидно, а во второй… Одна из их толпы, красивая девушка в красной кумачовой косынке, повязанной на голове, как повязывали комсомолки двадцатых, хмуря брови (но глаза при этом оставались веселыми), глядя на меня, крикнула:

– А может, ты шпион?

И я тогда вспомнил, как во время первого путча на этом же самом месте мне задали точно такой же вопрос, правда, там была не девушка в кумачовой косынке, а солидная дама с целлофановым пакетом на голове. Это случилось уже под утро, когда все устали – физически, а главное – психологически, и я к тому же понимал, что простудился. (Кстати, совершенно не простудился!) Чуть не падая с ног от усталости, я все ходил взад-вперед перед выделенным нам для охраны сектором Белого дома; уже выступил Ростропович (жаль, что у него не было с собой виолончели), и славные ребята из «Взгляда» уже сказали свои простые и мужественные слова поддержки, уже у Руцкого сел голос от постоянного предупреждения невидимым врагам, уже, наконец, светало, а я все ходил-ходил, и вдруг – меня взяли! И не просто взяли – схватили, – грубо, внезапно схватили сзади и стали выкручивать там руки. Я оглянулся, чтобы посмотреть – кто, и увидел сухощавого старичка с седой бородкой-клинышком (институтский профессор? думаю – да) и прыщавого молодого человека с длинными сальными волосами (его студент? скорее аспирант). А руководила этим дама в летах, полноватая, в нарядном кримпленовом пальто с надетым на пышные волосы целлофановым пакетом, чтобы не испортить под дождем прическу (жена профессора, несомненно). С мужчинами разговаривать было бесполезно, поэтому я обратился к ней с вопросом:

– Что они делают?

– А может, вы шпион? – вопросом на вопрос ответила дама. Интонация была строгой и назидательной. Меня повели сквозь толпу, и все (я это видел) видели во мне шпиона. Было неловко – за себя, за даму, за профессора с аспирантом, и я попросил их отпустить руки, но те в ответ сильнее вцепились в мои запястья и стали пуще их выкручивать. В штабе нашего сектора меня обыскали и, извинившись, отпустили. На то, чтобы посмеяться или даже улыбнуться, сил ни у кого уже не было – все устали психологически. (Тогда я понял – жажда свободы отменяет юмор.) А всему виной был мой плащ, под которым, действительно, не то что автомат – пулемет можно незаметно пронести, я под ним свою большую грибную корзину прячу, когда с тихой охоты возвращаюсь, и ее совершенно не видно! (Когда корзина пустая – прячу, когда же она полная – несу напоказ, положив сверху самые красивые белые, лишь слегка прикрыв их ветками.) Так что плащ, я понимаю, он не мог не вызвать подозрения (и берет, конечно), но что вызвало подозрение, когда меня взяли во второй раз? День был теплый, сухой, и никакого плаща и берета на мне не было. Сандалии? Да, на мне были те же самые любимые мои сандалии, но что сандалии?

– А может, ты шпион? – сказала девушка в красной косынке. Она хмурила брови, но глаза ее при этом смеялись.

И я улыбнулся и просто сказал:

– Я не шпион.

– А кто? – продолжила свой допрос девушка.

Я подумал, пожал плечами и ответил:

– Человек.

Сказать по правде, она мне нравилась, эта комсомолка девяностых, у нее были хорошие глаза и лицо, и красивая фигура, и вообще, она чем-то напоминала Татьяну Доронину в молодые годы, но в тот момент я испытал досаду и даже раздражение. Что я мог сказать ей в ответ? «Я ищу маму»? Нет, я бы мог ей это сказать, если бы она была там одна, но она была там не одна, она была одна из многих, их были десятки, если не сотни, стоявших у подъезда плотной неподвижной толпой. Я прекрасно понимал, как прореагируют они на эти слова, как засмеются, заржут в тысячу глоток, в принципе, я и к этому был готов – пусть, пусть смеются, пусть ржут, но – надо мной, только надо мной, а не над мамой! И я молчал. А они ждали ответа. А я молчал.

– Да у него на лице написано, что он не наш, – высоким голоском выкрикнул из толпы какой-то старичок, но его слова остались неуслышанными, потому что тут же выступил вперед русич – высокий, широкоплечий, в косоворотке, с русыми до плеч волосами, которые стягивал на лбу узкий кожаный ремешок. Он вышел вперед (толпа расступилась), встал рядом с комсомолкой и спросил угрожающим тоном:

– Говори прямо, ты русский или еврей?

Но и на этот вопрос я не мог ответить, потому что не имел права на него отвечать! Да, я русский, я ощущаю себя русским, я вырос в лоне русской культуры, я воспитан на книгах великих русских писателей, я – русский, но я не могу ответить на так поставленный вопрос, просто не имею на это права. («А что, если твой отец – еврей?» Мама.)

– Если ты русский, то оставайся с нами, а если еврей… – При слове «русский» лицо русича светлело и становилось красивым, при слове же «еврей» принимало брезгливое и презрительное выражение, что совершенно ему не шло. – Бери руки в ноги и беги отсюда.