(Вот ведь как: я представлял, а Алексей Венедиктов виноват, и вот всё, всё у тебя так: представишь себе человека, напридумываешь про него, нафантазируешь, а потом разочаровываешься!) «На Садовом – баррикады», – сказал Алексей Венедиктов, и я встал и пошел. Правда, не на Садовое, и даже не на Арбат, а совершенно в другую сторону – на «Рижскую», которую она получила взамен комнаты на Тверском. Оттуда, с «Рижской», по неделям и месяцам мама мне не звонила, разрешая звонить ей только в крайнем случае. Это был как раз такой случай, и я ей сразу позвонил, но телефон не отвечал. Я – туда. Квартира закрыта, соседи доложили: «Собралась по-походному, с рюкзаком», «Надела красный берет…» Почти осуждающе. (Как будто береты имеют право носить только десантники и всякие омоны, а обычному интеллигентному человеку уже и не надеть. Между прочем, из всех головных уборов мы с мамой признаем только береты, сколько себя помню, они у нас всегда были: у меня – черный, у мамы – красный.) И вот: старый Арбат, тесно забитый жаждущим праздника народом… Я шел от «Праги» к Садовому, с трудом пробираясь в толпе. Певцы пели, фокусники показывали фокусы, клоуны валяли дурака, народ смеялся. (Теперь я понимаю, а тогда не понимал: этим праздником Лужков хотел снять напряжение и тревогу, – мудрое и правильное решение!) И так дошел до Смоленского универмага, а там – никого. Как отрезало. Пустота, мертвая зона. А на Садовом – прямо вот она – баррикада. Высокая, гораздо выше той, что когда-то возле Белого дома построил Гера. И наверху – человек, парень, грязный какой-то, полубомж-полупанк, с завязанной черным платком нижней частью лица, «революционер» (так и хочется выругаться!). А рядом флаг. Красный, разумеется. И густой черный дым от лежащих на асфальте подожженных автомобильных скатов. Стало страшно, и я пошел вперед. Я никогда не видел Москву такой и никогда не представлял ее такой увидеть… Искореженные военные грузовики, битое стекло, какие-то тряпки, кровь – здесь только что была война. Стало страшно, я остановился и посмотрел туда, откуда пришел. Там жила своей жизнью густая праздничная толпа, она двигалась, не заходя, однако, за какую-то видимую ей запретную черту. Она (они) даже не смотрела (не смотрели) в нашу сторону. (В тот самый момент я понял, как устал наш народ от революций, от всех этих «великих потрясений», понял, как хочется ему праздника, любого, пусть даже такого, в спешном порядке объявленного.) А тот революционный негодяй уже спустился с баррикады, побежал по Садовому, подхватив на ходу с асфальта камень и, крикнув «Бей!», швырнул в стекло грузовика. «Бей? – подумал я. – Кого?» И тут я увидел Дернового! Он не встречался мне ни разу со времени окончания института, но, что удивительно, остался точно таким же, только волосы поседели: высокий, худой, горбоносый, в черном кожаном пиджаке, в каком всегда ходил в годы нашей учебы. С ним были мужчина и две женщины: друг, жена и жена друга, я так думаю. Нарядные – то ли на лужковский праздник шли, а потом сюда, то ли сюда, как на праздник, прямиком отправились… Дерновой был приметной фигурой не только у нас на курсе, но и в масштабах института – сначала секретарь комитета комсомола, а потом и парткома, фактически второй после декана человек. Редкая сволочь… Хотя я благодарен ему за Женьку… А как он издевался надо мной на бюро, когда в очередной раз потерялся мой комсомольский билет, а разве я виноват в том, что он все время терялся? После окончания института до меня доходили слухи, что Дерновой делает очень успешную партийную карьеру в Московском горкоме партии, и если бы не перестройка и все, что за ней последовало, был бы он сейчас каким-нибудь Гришиным (на которого, кстати, очень похож), а я бы таскал на октябрьских и первомайских демонстрациях портрет с его дубовой рожей. Но, заметив его тогда, я ничего этого не вспомнил и ничего такого не подумал, а даже обрадовался в первый момент, но, когда увидел его искаженное злобой лицо, до меня наконец дошло… Дерновой подхватил с асфальта какую-то железяку и стал остервенело колотить ею по кабине ни в чем не повинного грузовика. (Что интересно, и его друг к этому подключился, и их жены: били, ломали, кричали что-то и смеялись – праздновали победу.) Не в силах больше наблюдать эту варварскую картину, я отвернулся… Нет, это был не страх, это было что-то другое, – здравый смысл, допустим… Ну, допустим, подошел бы я к нему и он меня бы узнал (конечно узнал бы, я ведь тоже не очень сильно изменился), и что? Что дальше? Поблагодарил бы его за Женьку? Так я сделал это давно. Еще на свадьбе, на нашей студенческой свадьбе. В самом деле, о чем бы мы с ним говорили? Я знаю его политические взгляды, и он, думаю, догадывается о моих. Поспорили бы? Сцепились бы в смертельной схватке как два классовых врага? Глупо. А потом (и это главное!) у меня была совершенно другая цель – я искал маму. (Только, пожалуйста, не надо думать, что мама могла оказаться там, так сказать, по идейным соображениям. Как Дерновой. Нет! Моя мама всегда там, где борьба, где в любую минуту кому-то может понадобиться помощь. А тот факт, что она читает «Наш современник», совершенно ничего не значит. Она и газету «Завтра» читает, ну и что? Моя мама всё читает! Так что не надо и пытаться обвинить ее в красно-коричневости, не надо!) Оставив Дернового со всей его компанией за спиной, я пошел по совершенно пустому Садовому кольцу, держа направление к Белому дому. На обочине дороги стояли искореженные легковушки с разбитыми стеклами. Было тоскливо и горько… И еще двое таких же, как Дерновой, встретились на моем пути: он и она (он, странное дело, как и Дерновой, был в черном кожаном пиджаке): муж и жена пенсионного возраста, полноватые и розовощекие. В этот момент, скрываясь за домами, пробежал взвод солдат. Солдатики выглядели растерянными, испуганными даже. Розовощекий глянул на меня победно и доверительно, как на своего, с желанием задать мне какой-то вопрос, но я не собирался с ним общаться и отвернулся. Тут же проходили двое мальчишек старшеклассников, и он задал свой вопрос им:
