Здесь же был именно вопрос, и Илья Муромец охотно на него ответил, безуспешно стараясь сохранить серьезность:
– Запечатала!
– Девочку захотел? – язвительно осведомилась женщина и, крикнув вдруг истерично: – Вот тебе девочка, жидовская морда! – изо всех сил ударила Илью Муромца иконой в лоб. Оглушительно звеня, полетели во все стороны осколки, как игрушечный, Илья Муромец опрокинулся вместе со стулом навзничь и, зажимая ладонями кровавую рану, давясь ругательствами, превозмогая боль, скреб по полу каблуками ботинок, елозил на спине по скрежещущему стеклу. Алеша Попович подскочил к женщине, схватил ее за руку, но она в ответ таким дурным голосом завопила, так пронзительно заверещала, что он тут же отскочил. В это время Добрыня Никитич стоял склоненный над поверженным товарищем, задавая торопливые вопросы и не получая ответов.
– Мы тебе, тварь, срок намотаем! – зло пообещал он, подняв на женщину глаза, и объяснил, как они это сделают: – При исполнении служебного… За нанесение тяжких телесных…
А женщина с именем Аида словно ждала это услышать – она расправила плечи, набрала в грудь воздуха и громко и радостно запела что-то церковное, но в ритме армейского марша, даже отбивая при этом такт ногой. У стены за ее спиной стояла женщина в черном, смотрела на страдающего Илью Муромца и беззвучно смеялась. А женщина с именем Аида пела все громче и торжественней. Это становилось невыносимым, и Добрыня Никитич не выдержал первым.
– Молчать! – рявкнул он, схватил ее за плечи и стал трясти, но та упрямо продолжала петь, малопонятные слова песни смешно раздробились и стали совершенно непонятными. Я даже не заметил, как в нашей комнате появились еще люди: милиционер и девочка.
– А ну убери свои лапы! – решительно подходя, потребовала девочка сердито и неожиданно басовито, так, что Добрыня Никитич опешил и опустил руки. Женщина с именем Аида между тем заканчивала свою непостижимую для всех песню, причем уже негромко, шепотом, а последние слова и вовсе проговаривала про себя, едва заметно шевеля губами, – видимо, принципиально важным было допеть ее до конца. При этом она одной рукой прижимала дочь к себе, а другой гладила по голове. Девочка смотрела на нас победно и изучающе, дожидаясь, когда мать допоет. А та допела и объявила почти так же, как объявляют на концерте, повторив те три слова: «взбранной воеводе победительная!» Дочь посмотрела на нее снизу и вдруг закричала неожиданно капризно и нервно:
– А ты не знаешь и не лезь! Старая дура, не знаешь и не лезь! Это не он, а он! Я сразу его узнала, только говорить не хотела. Он это, он, он, он! – кричала девочка, тыча в мою сторону пальцем, и, зарыдав, уткнулась женщине в грудь. МАТЬ И ДИТЯ! Женщина гладила ее голову, целовала, и смотрела на меня – уже без зла, а с живым интересом, не смотрела даже – присматривалась. И все остальные с интересом ко мне присматривались: милиционер, женщина в черном, богатыри, и даже Илья Муромец, перебравшийся с пола на стул, прижимая боковую часть ладони ко лбу, смотрел на меня из-под руки, почти как на известной картине художника Васнецова.
– Он потом еще в церковь за мной пошел и свечку там поставил. И потом еще на меня так посмотрел, – прибавила девочка и вытаращила глаза, показывая, как я на нее тогда смотрел…
