А мысли были, не раз он на эту тему думал. Что такое спорт, особенно сегодняшний спорт? Религия, не знающая границ религия века сего. И подвижники у нее свои, и мученики, и святые. Религия гордой плоти. Олимпиады – вселенские соборы накачанной мышечной массы: быстрее, выше, дальше, больше, да еще кто кого сильней стукнет – вот что такое спорт.
– Потому ты штангу на это сменил? – словно прочитав его мысли, с трудом сдерживая раздражение, Челубеев ткнул взглядом в наперсный крест о. Мартирия.
Монах и раздражения не почувствовал и, благодарно посмотрев на крест, ответил.
– И поэтому тоже.
– Жаль! – выдохнул Челубеев. – Был у меня шанс, последний шанс.
– Какой? – не понял о. Мартирий.
– В бога поверить шанс! – выдал Челубеев и насупился.
Все еще не понимая, монах смотрел удивленно и молча. Поднаторев в спорах с атеистами, приезжающими в монастырь подискутировать о существовании Бога, выдвигающих в качестве аргументов все ту же курочку и яичко, о. Мартирий знал, как себя в подобных случаях вести, но в монастырской жизни он совсем растерял необходимые человеку навыки житейской хитрости, которых, по правде сказать, и до монастыря не имел.
– Не понимаешь? – спросил Челубеев и усмехнулся.
– Никак, – мотнул головой о. Мартирий.
– Что же тут непонятного? Если я, допустим, побеждаю, то это для меня одно будет, а если, допустим, ты – другое, прямо противоположное…
Зная своего мужа как облупленного, Светлана Васильевна видела, что он хитрит и затягивает о. Мартирия в какую-то ловушку. «Не делай этого!» – рвался из ее груди крик, обращенный одновременно к мужу и к монаху.
О. Мардарий пребывал в еще большем смятении. Толстяк хотел вмешаться в разговор, но не знал, как это сделать, отчего ерзал на стульях, громко пыхтел и ломал пальцы, но, одинаково толстые и, как сосиски, бескостные, они не желали ломаться.
Людмила Васильевна и Наталья Васильевна возмущались безмолвно, обмениваясь многозначительными взглядами, мужья же их возмущенно уставились в пол, боясь еще что-нибудь сказать, за чем могла последовать расплата в виде лишения премии.
А о. Мартирий ничего этого не замечал – ему было интересно, что еще скажет его собеседник.
– Кто победит, того и правда! – уточнил свой тезис Челубеев. – Ты побеждаешь – бог есть! Я – нету!
О. Мартирий вздохнул, собираясь возразить, но Марат Марксэнович его перебил:
– Ладно, не так! Давай так… Если ты будешь победитель, я все тут бросаю, крещусь и иду к тебе в монастырь!
Не в силах происходящее остановить, Светлана Васильевна нервно поднялась, подошла к окну и стала смотреть вдаль, выключая себя из происходящего.
– А если я побеждаю, тогда ты все это с себя снимаешь и идешь служить сюда, к нам, в мое подчинение! – закончил Марат Марксэнович свои апрельские тезисы и облегченно выдохнул, как выдыхает начинающий автолюбитель, успешно совершивший опасный обгон.
И после гораздо более простых, лично для него ничего не значащих предложений о. Мартирий надолго задумывался, услышав такое, он, казалось, задумается навсегда. Но тут склонный к задумчивости монах не думал ни секунды и решительно кивнул:
– Согласен!
Чтобы не упустить момент, Челубеев торопливо протянул монаху руку с целью закрепить договор и узаконить. И вновь, нисколько не медля, не раздумывая, о. Мартирий протянул свою монашескую длань…
– Нет!!! – закричала Светлана Васильевна.
– Нет-нат, нет-нат, нет-нат! – затараторил о. Мардарий.
– Нет! – взвизгнула Людмила Васильевна.
– Нет! – взбрыкнула Наталья Васильевна.
– Ну нет, – не согласился Шалаумов.
– Никак нет, – согласился с Шалаумовым Нехорошев.
Вот и мы тоже скажем дружное «нет», потому что не бывает так в жизни, чтобы ни с того ни с сего, вдруг тюремщик отправился в монастырь, а монах в тюрьму. Такое только в кино случается, да и то в плохом. «Хочу в тюрьму», «Хочу в монастырь», боже, какой вздор…
Нет, конечно, в жизни и не такие метаморфозы случаются, но – постепенно, не сразу, а если и сразу, то этому предшествует такой скрытый от глаз процесс, что терпения не хватит за ним наблюдать.
Но как же мы могли?
Как могли на подобный поворот событий решиться?
«Допустим!»
