Однажды мы с Митей, зятем моим, ненадолго приехавшим из Германии, ходили в травмпункт – прививаться, его покусала собака. Вопросы задавал врач, ответы записывала медсестра. Митя сказал, что он музыкант, играет в струнном квартете. “Пиши: не работает”, – велел врач.
Смешливая медсестра уколола меня в плечо.
– Три дня не мочить.
– А то – что? Смоется?
Она засмеялась.
– И алкоголя не пить.
– Даже вина?
– Ну стаканчик-то можно, – сказала серьезная.
Сам противник лишних ограничений, “бремен неудобоносимых” (Мф 23:4), я благодарно кивнул.
Вторая вакцинация, как положено – через три недели, прошла бессобытийно, новыми впечатлениями разжиться не удалось. Зато в организме выработались антитела, и жить стало не то чтоб совсем хорошо, но значительно лучше. Кстати, не исключаю, что телефон эйн-цвей-дрей и так далее дал Госуслугам я сам, не при полном блеске сознания, чтобы не поздравляли с праздником 23 февраля.
Автор несколько раз пересказывал эту историю разным людям и теперь, пока она не обросла свежевыдуманными подробностями, торопится ее записать. Сам он, честно сказать, не видит большого греха в спрямлении углов, объединении нескольких персонажей в один или помещении в рассказ реплик, которые пришли ему в голову позже, по дороге домой (энциклопедист Дидро называл это “остроумием на лестнице”). Однако многие женщины и особенно дети категорически возражают против подобного отношения к фактам. Только начнешь – “Дело было в понедельник… ”, а они кричат – “Нет, во вторник! Опять обманываешь!”. – Хорошо, дети. Пусть будет вторник.
Вообразите себе, возможности, скоро у него будут большие, практически неограниченные возможности. Он настаивал именно на возможностях, которые перед ним откроются, непременно, причем в самые ближайшие времена. Пусть она имеет в виду, говорил он, что у него все хорошо и теперь, прямо отлично, много лучше, во всяком случае, чем она может себе представить. Она, разумеется, никак не представляла себе ни теперешних его возможностей, ни тем более тех, на которые он намекал, ей и всего-то надо было от него, чтоб довез поскорей – уже и не вспомнишь, куда: в редакцию, в гости, в театр. – Ей, что же, выходит, не интересно послушать, кто он такой? – О, она, кажется, знает, но не станет произносить: еще один приставучий болтливый водитель, грдончик – одно из нескольких слов по-армянски, жаргонных, которым ее научили друзья. “Грдончик”, несмотря на проблемы с гласными, – куда благозвучней, ласковей, чем “бомбила” по-нашему, хотя означает ровно то самое. Это Москва, каждый второй автомобиль тут – такси. Только поднимешь руку и: – Сколько? – А сколько дашь? – Нет, он не бомбила, – этот все продолжает бубнить, – и машина, на которой они сейчас едут, она не его собственная, а служебная, у самого у него имеется совершенно другая тачка, другой, как он выразился, аппарат, но он не собирается его на наших колдобинах убивать, а подобрал он ее не потому, что нуждается в деньгах – с ударением на первый слог, очень по-местечковому, хотя уж кем-кем, а евреем он быть не мог, но и на русского не похож – коми, чуваш, удмурт, маленький, но с громадными, по его словам, возможностями впереди. Быстрый, дробный такой говорок, и быстрая, но аккуратная в целом манера вождения, лицо хоть и не безобразное, но и не выражающее ничего. Ему, продолжает он, полагается личный водитель, однако он предпочитает все делать самостоятельно. – Уж не ради таких ли вот встреч? Впрочем, ей-то какое дело? Остановите вон там. – Так она?.. Пообедать, поужинать, “вместе покушать”. – О, Господи. В зеркало давно смотрел на себя? – нет-нет, зачем обижать? – да и его ухаживание, так это назовем, было не наглым, а каким-то наивным, автоматическим, глупым до чрезвычайности – не удаль, не ум, не талант, а большие возможности – вот чем он пытался ее соблазнить, привлечь. Из человеческого, пожалуй что, только дефект речи, детский какой-то: он смешно выговаривал букву
