Свента полностью

Сам же ГП и теперь, в свои семьдесят пять, производит изумительное впечатление. Он поседел и слегка располнел, но голос, как прежде, красивый, широчайшая эрудиция, без нажима, без намерения подавить – разве что удивить, а на известных, широко растиражированных фотографиях полувековой давности с поэтом-лауреатом и юной женой-красавицей – не оторвать глаз: прямо Жан-Луи Трентиньян (“Конформист”, “Мужчина и женщина”) – огромного мужского обаяния артист. Собственно, от поэта-лауреата он и усвоил эту манеру держаться: как бы и с нами и не совсем – в ином, недоступном для нас измерении, чуть сбоку, где-то вверху. Взглянуть рассеянно на портрет члена Политбюро: “Кто это, подскажите, похожий на Уильяма Блейка?” – искусству задавать подобные вопросы он мечтал научиться с юности и научился. Со временем, правда, умение это поистрепалось, и он начал вставлять в свою речь старомодные обороты, стал больше соответствовать классическим представлениям об ученом-гуманитарии. Настоящей удали (как сейчас говорят, крутизны) в отличие, например, от поэта-лауреата, в ГП не было, и он знал, что ей научиться нельзя, – не беда. Зато всегда помогал окружающим, многим из нас, в делах повседневных, практических: найти подработку, хорошего стоматолога и т. п., и вполне простодушно – люди такое чувствуют. Никакой пошлости, никаких вам “Кафедра – большая семья”: семья семьей, а кафедра кафедрой. Кстати сказать, у нас работают люди, сделавшие в гуманитарной науке много больше ГП: тот же Сережа, специалист по античной трагедии, преподавал у нас до недавних пор древнегреческий, чем не мировая величина? О себе ГП говорит, что он администратор par excellence, не стал писать докторскую (опять же, к чести его, при его-то возможностях), остался простым кандидатом наук. Предмет интересов ГП – поздневизантийские литературные памятники.

Сережа смеялся:

– Византийцу только и заведовать кафедрой.

Околонаучные их перепалки носили характер скорее шутливый. Сережа – стареющий мальчик, полуседой, младше ГП на семнадцать лет – представлял античность, Древнюю Грецию, ГП – Византию. ГП защищался, Сережа на него нападал:

– Живая культура, которая себя создает на живом языке, изобретает в каждый момент что-то новое, против вашей классификации, систематизации, мертвечины вместо свежих идей. Только и можете – переписывать, охранять, консервировать.

ГП улыбается:

– Кто бы узнал про какую-то Грецию, когда бы не византийцы, не мы.

Товарищи, старший и младший, два русских интеллигента, оба филологи-классики – что им делить? Ох, то время теперь вспоминается как золотые деньки нашей богоспасаемой кафедры.

Вот чего ГП не любил, так это когда спорили о политике. Низким, глубоким голосом произносил: “Надлежит быть и разномыслиям между вами” или что-нибудь в том же роде (он и Писание неплохо знал), отворачивался, уходил.

Однажды он изложил свои взгляды.

– Я, разумеется, ничего не боюсь. В мои леты, – так и сказал! – бояться мне нечего. А что до политики… События случаются, дамы и господа, а если все сделается по-вашему, то ведь, пожалуй, и история человечества прекратится, не правда ли? Что-то сбили, кого-то там подтравили, арестовали… Нехорошо? Возможно. Даже наверное – нехорошо. Но было ли в вашем понимании когда-нибудь хорошо? Может быть, при императоре Юстиниане? При Петре Третьем, при Николае Втором?

Нет, нам не кажется, что при Николае Втором было хорошо.

ГП продолжал:

– Перемены нужны, даже необходимы. Однако на этот раз давайте-ка обойдемся без революций. Для разнообразия, так сказать, for a change. – Повернулся к Сереже. – Вы-то куда за комсомолом? Сами ведь говорили: в новейшей истории мы проигравшие. Не за то отец сына бил, что играл… – Тут же поправился: – Решительным образом не хочу нас считать проигравшими. Смотрите, какую мы создали кафедру. А вмешиваться в ход истории в нашем возрасте неприлично, не целомудренно, пусть это делают молодые. По некоторым вопросам можно позволить себе и роскошь совсем не иметь мнения.

Еще сказал: улучшение нравов – то единственное, о чем нам следует печься, на что уповать. Успокоил – все образуется. И стих прочел про “качнется вправо, качнувшись влево”. Ну, стих-то мы знаем и без ГП.

– Молодые люди, сегодня будем учить латынь. А греческим вы займетесь, когда ваш препод откинется.

Как следовало из докладной в ректорат, студенты встретили эти слова молодого латиниста N. (он произнес их, едва войдя в аудиторию) стоячей овацией, одобрительным гулом и топотом ног.

Не одна только древняя история занимала мысли Сережи, но и вполне современная, и взгляды свои на нее он изложил одной нежелательной телекомпании – энергично, с цитатами из свободолюбивой античной поэзии – на ходу, в центре города, направляясь на протестное шествие, марш. Молодые люди вокруг него выкрикивали обидные для властей лозунги, на заднем плане “винтили” участников марша – рассовывали их по автобусам, на ветру развевались седые Сережины волосы и борода: махровый агент оппозиции, конченый. В интернете легко отыскать трансляцию.